Самое коварное — подловить человека в парикмахерском кресле

Сложно найти место, где человек был бы более беззащитен, чем в парикмахерской. Даже морг проигрывает ей по ничтожности роли клиента в процессе. В парикмахерской человек совершенно несчастен. Особенно мужчина. И полотенце это дурацкое под горлышко ему не идет, и коротко стриженным любой аленделон выглядит как на медкомиссии.

 


Посетители норовят глядеть друг на друга в зеркало – всегда приятно видеть, как другой выглядит идиотом и никуда не может от этого деться. Глядя в зеркало на соседа, отвлекаешься от своей неприятной участи и фантазируешь, что тебя запустили поглазеть в клизменную.
Поэтому подловить человека в парикмахерском кресле и нанести ему удар в совесть – это самое коварное, что можно сделать. Будь я сценаристом сериалов, мои герои не вылезали бы из педикюрного кабинета – вот где драма! У тебя мужа доярка увела, а ты и бежать за ним не можешь – у тебя крем для кутикулы еще не высох. Сюжет!
Самую разрушительную сцену ревности в моей жизни устроила мне дочь одного известного кинорежиссера. Дочка подкараулила меня в парикмахерской в момент воплощенной беззащитности – закатанная, как в бочку с асфальтом, в кокон простыни, я сидела в шмелином рое папильоток, а бездушный мастер зачем-то решил нанести финальный мазок и заложил мне за уши по куску ваты – оттого уши отогнулись книзу и сделали меня похожей на работающий турникет метро. В завершение мастер придвинул меня вплотную к зеркалу, чтобы я знала, что меня ждет, если я буду недоплачивать чаевые. И в этот момент пронзительной жалости к отражению на меня накинулась звездная дочь.
Она меня знаете как вычислила? По номеру краски для волос. Да-да, не смейтесь! Ей кто-то сказал, что ее бывшего мужа видели с бабой точно такой же расцветки. И в зеленых глазах. И она подпрыгнула ко мне, чтобы разглядеть последнюю улику.
— Агаааа! – прошипела она. – Так это вы та самая?
А у меня вата за ушами, я мало что могу разобрать, но чую по ситуации – какая бы я ни была умная и образованная, я с ватой и турникетами сейчас явно проигрываю этой напомаженной фифе, которая вырвалась из лап парикмахера получасом раньше. И ведь если я начну ее унижать интеллектуально, то я только усилю проклятую литературой антитезу красивых и умных. Потом я конечно реабилитировалась в глазах того самого бывшего мужа. Два раза. Но до сих пор мечтаю встретить ее на грязевом обертывании.
Или вот был у меня один – феноменальной красоты. Я как его увидела издалека – побежала сломя голову забирать его себе, потому что такую красоту даже спьяну не везде увидишь, а я теперь трезвая. Один был недостаток – пил много волосатый очень. Вот говорила мне мама – не надо в мужчинах никогда ничего переделывать. Пьяный – ладно. Носками пахнет – пусть. Ковыряет в носу – слава богу руки заняты. Потому что исправишь – и тогда точно будет хуже.
Я не послушалась и повела его стричься. Своими руками усадила в кресло и дала указания мастеру, с какой стороны ему сделать рот. Показала фотокарточку артиста из фильма Альмодовара – я бы такому точно отдалась, не будь у него взгляд как у дауна и как у всех прочих героев Альмодовара. Его так и подстригли – по парижской моде. Мама, какой же он страшный оказался. Рот большой, носа почти нету, глаза вразнобой. Улыбнется – вспоминаешь о чебуреке. Пришлось бросить прямо там – пока парикмахерша подметала отрезанные остатки нашего счастья.
Это все-таки очень необдуманно – совмещать личные отношения с парикмахерскими процедурами. Есть, кстати, выход – нальешь в себя с запасом, чтобы два часа непрерывного трезвления не сказались не тебе дурно – и спишь все это время, в себя приходишь уже красивый и готовый к продолжению.
Теперь у меня новая голова, новое сердце взамен разбитого и все-все теперь у меня есть.

Лена Мирошниченко, Нью-Йорк