Иосиф Бродский – Козьма Прутков XX века?

Как известно, личные архивы Бродского засекречены, согласно его воле, до 2045 года. Но редакции «Города 812» — методом дистанционного аналитического прозрения, особенно обострившегося в условиях пандемийной самоизоляции – удалось, не выходя из комнаты, сделать важное литературоведческое открытие.

Согласно нашей карантинной гипотезе, поэзия Иосифа Броского – не что иное, как неопубликованные в свое время, но сохранившиеся в знаменитой папке «d’inachevé» («из не оконченного») черновые – но от этого ничуть не менее прекрасные – варианты виршей великого мыслителя и рифмослагателя позапрошлого столетия.

Публикуем два из найденных нами шедевров, скромно посвящая их надвигающемуся юбилею Нобелевского лауреата.

Благодарность, или Мой портрет

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.

Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг (Вариант: «На коем фрак»);
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;

С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.

…Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке,-
Знай: это я!

Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.

…Кого язвят со злостью вечно новой,
Из рода в род;

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,

С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;

сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.

…Кто ни пред кем спины не клонит гибкой,-
Знай: это я!..

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

…В моих устах спокойная улыбка,
В груди — змея!



Иосиф Бродский. Благодарность

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность


Козьма Прутков. Мой портрет

Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг*; (Вариант: «На коем фрак». Прим. К.Пруткова).
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке,-
Знай: это я!
Кого язвят со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой,-
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди — змея!


Письмо древнему римскому другу

Нынче ветрено и волны с перехлёстом.
Я лежу, протёкши чреслом, на подруге.
И хотя была здесь раньше рифма: «Постум» – 
Мне плевать. Я – Аццкий центр в Девятом Круге…

Ад морозит до известного предела:
Ноль по Кельвину – и всё! Конец интриги.
Богу нет до нас давно, похоже, дела.
Бросил в бездну нас, как ржавые вериги…

Посылаю, Постум, (всё же ты пробрался!)
Эти книги – что сильней Гуно и Гёте.
Я их бережно читал, порой смеялся
Со своими чудо-рифмами в полёте

Вкруг светильника ума крылами бился…
Сукин сын ли я? Ответь, мне, право, лестно…
Я немножко даже в автора влюбился, – 
На Олимпе нам вдвоем совсем не тесно…

Или всё же на Парнасе? Где же, Постум,
Нам достойнее купаться в эмпиреях?
Иль кружиться? Да скажи мне, Постум, просто –
Боги ль мы ещё в моих Гипербореях!..

Но вернёмся к данной теме. Вот барыга.
Помер, значит. Да и хрен с ним. Вот военный…
До чего же это гемор охуенный – 
Мертвецов считать! Что кислая отрыга!..
.
Только должен! Ибо призван, стиснув скуку,
Пестом слова истолочь земли причуды.
Парадоксам протянуть по дружбе руку
И рассыпать громких перлов изумруды…

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
Но съедобней, чем журавль и чем синица!
Если выпало в Задрищенске родиться,
Не забудь, что есть ещё Нью-Йорк и Ницца!..

Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Помни главное – успеть пожить на Юге!
Говоришь, что все удачники – ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца!

Да, чуть было не забыл, ау, гетера,
Как ты там внизу? Ещё не околела?
Что? Сестерций с покрывающего тела?!
Ахаха! Что есть любовь? Фантом, химера…

Вот прошли мы этот путь до половины.
Где же лес, который Сумрачным зовётся?
Вкруг – всё те ж бесцветные картины,
И рабы с кошёлками – и хрен кто улыбнётся!

Был в бистро. Сейчас вожусь с больным желудком.
Разыщу бумаги лист – подам шерифу…
День, ты знаешь, мой расписан по минуткам,
Что бывает не успеть закончить рифму!

Скоро, Постум, друг твой, любящий служенье,
Пустит в дом к себе на службу Аполлона, 
Что слегка поднаторел в стихосложенье,
Но нуждается в руке Пигмалиона!

Понт шумит в висках, в ушах, в листах тетради.
Мир в смущении застыл – немой, уродский.
На рассохшейся скамейке лысый дядя
Чертит ножичком: «Здесь был Иосиф Бродский».

Даниил Коцюбинский