Как Татьяна Пилецкая ходила на Лубянку и обедала с Вертинским

Отец народной артистки РФ Татьяны Пилецкой провел в лагерях 15 лет только за то, что в паспорте было написано «немец». «Городу 812» она рассказала не только о том, как ходила на Лубянку, но и как ее рисовал Петров-Водкин, снимал в кино Козинцев и приглашал обедать Вертинский.

– В Русском музее есть ваш портрет – картина Петрова-Водкина «Девочка с куклой». Вам было девять лет, когда вы позировали. Как это получилось? 

– Мой папа был инженер-химик, работал в лаборатории  Колецкого в Шувалове.  Однажды жена Колецкого сказала папе: «Мы познакомились с художником, он живет недалеко. Завтра он будет у нас в гостях. Людвиг Львович, приходите и вы с супругой, мы и вас с ним познакомим».  Так началась дружба моего папы с Кузьмой Сергеевичем, продолжалась она до самых последних дней.

Петров-Водкин был невысокого роста, наголо бритый, с очень внимательными, колючими серыми глазами. Папа говорил, что казалось, что он  прошивал взглядом и видел человека насквозь.

Кузьма Сергеевич очень не любил,  когда кто-то присутствовал во время его работы, кроме отца. Он  не только прислушивался к мнению папы, но и никому не разрешал брить себя, доверял это только папе. Папа был ходячей энциклопедией, сам чудно рисовал, замечательно пел, писал стихи, играл в самодеятельности в Народном доме.

Когда я родилась, меня крестили на дому, на Таврической улице. Кузьма Сергеевич изъявил желание быть моим крестным, и мне кажется, что так он вложил в меня искорку творчества.

«Девочка с куклой». Петров-Водкин. Фрагмент

– О чем вы говорили с ним?

– Он был очень сдержан в эмоциях, малоразговорчив, мало улыбался. Ко мне  относился хорошо и во время сеансов, понимая, что девчонке сложно сидеть неподвижно два часа, говорил: «Тата, иди потанцуй».

Наши дома в Сиверской были рядом, папа снял дом напротив дома Кузьмы Сергеевича.  Однажды Кузьма Сергеевич привез крокет, такие маленькие воротики, в них надо было мяч загонять, и в амбаре с земляным полом играл с нами. Вечерами взрослые играли в лото. Я им, конечно, мешала, мне тоже хотелось. Но бабушка была суровая…

–  Вы много снимались в конце сороковых и начале пятидесятых, но сначала закончили Вагановское училище. Это родители хотели, чтобы вы были танцовщицей?

– В нашей коммунальной квартире рядом с парадным входом жила семья Рындиных. Я любила приходить к Ксении Андреевне, помогала ей мыть посуду. «Кем ты хочешь быть?» – спрашивала она меня. «Посудомойкой». Мне нравилось мыть чашки с вишнями. Ее дочь Аля заканчивала хореографическое и все время меня крутила, вертела. «Отдайте Тату в хореографическое, – сказала она маме. – Смотрите, какая она гибкая».

Война началась 22 июня, а уже 3 июля наше училище вместе с Кировским театром отправили на Урал, в Молотов. Но сначала наши классы попали в Кострому, там был дом отдыха ВЛКСМ. Нас разместили на нескольких дачах. Помню, все время хотелось есть. Малыши недоедали свои обеды,  и я брала у них тарелки: «У тебя суп остался, давай сюда».

Я любила убегать на берег Волги и танцевать. Недели через две, когда  танцевала,  увидела над Волгой самолет со свастикой. Я побежала к воспитателям в ужасе. А нас уже собирали, посадили на пароход, и мы четырнадцать суток шли сначала по Волге, потом по Каме, Белой.

Привезли в глухое село, в пятидесяти километрах от Перми. Поселили нас, восемнадцать девочек, в бывшей школе. Вместо кроватей были топчаны, а вместо матрацев – сенняки. Знаете, что это такое? Тот же матрац, только набитый сеном.

Там мы прожили больше года. Условия были никакие, и мы занимались через пятое-десятое.

На следующее лето нас перевезли поближе к Перми, в село Нижняя Курья. Там мы прожили до конца войны. Занимались, держась за скамейки в Доме культуры.

– Родители остались в Ленинграде?

– Да.

– И вы знали, что происходит в Ленинграде?

– Конечно. Нам воспитатели рассказывали, и мы получали письма. У кого-то умер папа,  у кого-то бабушка умерла, все плакали. Моя бабушка умерла в 41-м, ей был 81 год.

Писал обычно папа. С каким страхом мы вскрывали письма…

– То, что у вас была немецкая фамилия Урлауб, создавало сложности?

– Моего папу звали Людвиг Львович, в графе «национальность» у него было написано «немец». В начале 1942 года его вызвали в милицию: «Вам нужно покинуть город в течение 24 часов». Папа попросил на сборы три дня, так как мама болела тифом и только-только стала приходить в себя.

Ему предложили поехать или в Казахстан, или на Урал. Он выбрал последнее,  и через три дня с мамой и тетей поехали ко мне на Урал.

– Встретились?

– Это было 7 ноября 1942 года. Нас повезли на пароходике в Пермь на праздничный концерт Кировского театра, и я видела, как танцевали Уланова и Дудинская. Ночевать разместили у старшеклассников, они жили в Перми. Утром снова посадили на пароход и повезли обратно в Нижнюю Курью. Помню, над Камой был туман плотный. А у меня пальтишко тоненькое, почти все износилось. Единственное, что нам давали из одежды, – пимы с галошами. Сейчас уже никто не знает, что такое пимы. Они ватные, стеганые, похожи на валенки, с галошами была просто красота – тепло и не промокают.

Народная артистка РФ Татьяна Пилецкая

Народная артистка РФ Татьяна Пилецкая

Мне было холодно. Я устроилась на корме, на  свернутых канатах. Подняла воротничок и задремала. Вдруг меня толкают девчонки: «Просыпайся, просыпайся, тут твои знакомые едут из Ленинграда». Мы понеслись по пароходу, спустились в коридор, и я увидела, что навстречу мне идет папа.

Оказывается, они сели на тот же пароход,  увидели балетных девочек. «Вы знаете, где найти Тату Урлауб?» – спросили они.

Папа взял меня за руку и сказал: «Пойдем к маме. Только ты не удивляйся, она очень изменилась». Мы зашли в каюту. Первыми словами мамы были: «Тата, у тебя нет хлебушка?»

Когда мы доплыли до Нижней Курьи, я побежала в сельсовет к председателю, надо было как-то устраивать папу с мамой. Спросила у него лошадь с телегой. «Лошадь вон там стоит, но кучера нет, – говорит он. – Ты сумеешь?» – «Сумею».

Первую ночь они ночевали у нас в общежитии, а потом я нашла для них в селе полуподвальное помещение с русской печкой. У нее закрывалась труба. Вечером  приходил хозяин и говорил: «Хозяйка, трубку закрой». А утром: «Хозяйка, трубку открой».

Их поставили на довольствие, дали карточки на месяц. Мама еще удивлялась, что им давали сливочное масло большими порциями. Кажется, месяц  их кормили как блокадников. Потом папу вызвали в сельсовет и сказали: «Вы уже поправились. Надо работать». Отправили его в село Добрянка, за двадцать километров, работать на кране.

– А он умел на нем работать?

– Нет, конечно. Научился. Каждую пятницу он приходил домой, все двадцать километров пешком, и в понедельник уходил.

Через какое-то время всех, у кого в паспорте в графе «национальность» было написано «немец», собрали в сельсовете. Вызвали и папу. Народу собралось много, целую ночь их продержали в большой комнате, а утром зачитали, кого куда посылают.  Папу отправили в Свердловскую область, в Краснотуринск, в лагерь. Там он пробыл пятнадцать лет.

– За что?

– Только за то, что у него в паспорте в графе «национальность» было написано «немец».

По счастью, начальником строительства в Краснотуринске был человек, который очень любил искусство. По его просьбе отец два раза организовал праздничные концерты. «Может, вы нам ансамбль какой-нибудь организуете?» – спросил его начальник.

Папа стал главным режиссером в доме культуры Краснотуринска. Это давало ему и его товарищам возможность выходить из лагеря в город. Он очень много поставил спектаклей за те годы. Еще успел закончить режиссерские курсы в Серове, небольшом городе рядом, и ему даже предлагали там остаться.

– То есть в лагере он мог и учиться?

– Ему начальник разрешил. Он потом папе даже комнату дал.

Я приезжала к нему, когда уже была взрослой, видела его спектакли. К тому времени уже сама стала актрисой, снялась в «Пирогове» у Козинцева.

– В Ленинград он вернулся только в 1958-м?

– Да. Все это время мама писала и Ворошилову, и Сталину, и Микояну. Брала характеристики с папиного завода, где он работал начальником лаборатории. И – ничего. Отказ. Отказ. Отказ.

Однажды, после войны, нас с мамой вызвали в милицию. Нас встретил капитан Федоров. Он дал нам бумагу, где было написано, что мы с мамой должны уехать к отцу в течение суток. Мама побледнела, когда прочитала. «Меньше надо было писать», – сказал капитан. – Не писали бы, то и забыли бы про вас».

Мы не понимали, что нам делать. Мало того что за войну потеряли квартиру, жили в комнате брата на Таврической, она ему полагалась как военнослужащему, так я только закончила училище, начинала работать.

Я вообще не сильный человек, скорее слабый, но в тот момент во мне проснулось что-то. Я пошла на «Ленфильм» к режиссеру Леониду Захаровичу Траубергу, он поздравлял меня с  ролью в «Пирогове», я рассказала ему ситуацию.

«Милая, что я могу сделать, – сказал он. – Я не знаю, чем могу помочь, но у меня есть большой приятель, его зовут Николай Эрдман. Он сейчас готовит программу для ансамбля песни и пляски НКВД в Москве. Я напишу ему записку. Вот его адрес, поезжайте к нему».

Я поехала в Москву, нашла Эрдмана. Не помню, на какой улице он жил, в памяти осталось, что  в комнате, за перегородкой, лежала его больная мать. Подала ему записку от Трауберга. «Ну что я могу сделать, милая, – сказал он, прочитав ее. – Впрочем, сейчас я еду к начальнику ансамбля НКВД. Поедемте со мной, расскажите ему все сами». Тот выслушал меня и дал записку с номером телефона: «Позвоните по этому номеру генерал-майору Леонтьеву. Расскажите ему все».

Я выбежала на улицу, нашла телефон-автомат…

– Прямо так с улицы позвонили?

– Да. По прямому телефону. «С вами говорит такая-то артистка балета», – сказала ему. «Я вас слушаю», – ответил генерал заинтересовано. «Мне хотелось бы повидаться с вами по личному делу и поговорить». – «Пожалуйста, приходите». Пригласил на Лубянку.

А у меня паспорт перечеркнут, нам с мамой сразу в милиции перечеркнули документы. Как же выписывать пропуск? К счастью, парень в бюро пропусков не обратил на это внимания, выписал.

Так я оказалась на Лубянке. Единственный раз. Жуткое впечатление. Двери как зеркальные шкафы. Иду по коридору – справа шкаф и слева шкаф. Вдруг – бац! – он открывается, и оказывается – это дверь.

На каком этаже был кабинет, я не помню. Вошла. Секретарь сказала, что генерал занят, мне нужно подождать. Через какое-то время открывается дверь, входит генерал лет сорока и уходит в дверцу-шкаф. Секретарь пригласила меня: «Проходите». Я зашла в огромный кабинет, затянутый ковром, в углу стоял письменный стол, на нем много телефонов: красные, желтые, синие. «Здравствуйте, – говорю. – Какие у вас интересные телефончики». «Хорошие телефончики, – отвечает он. – Слушаю вас».

Я ему все рассказала. Он тут же позвонил в паспортный стол. Пришел генерал Поддузов, посмотрел мой перечеркнутый паспорт. «Ладно, – сказал он. – Езжайте в Ленинград. Вот вам мой номер. Через неделю позвоните».

Я позвонила через неделю. «В общем, деточка, – услышала я, – вы танцуйте, а мама пусть едет к папе».

Потом мы с мамой пошли к генералу Соловьеву, он был Героем Советского Союза. У него был кабинет в Главном штабе на площади Урицкого. Рассказали ему о нашей ситуации. Он выслушал и попросил подождать в коридоре. Потом он громко кричал по телефону, так что мы с мамой слышали за дверьми: «Вы что себе позволяете?! Вы мне всех русских повыгоняете так!» Это он звонил прокурору города.

Через несколько дней нас с мамой вызвали в милицию. Мы пошли дрожащими ногами, а нам выдали новые паспорта, и на этом дело закончилось.

Спустя годы  я сумела попасть в Большой дом и поинтересовалась  папиным делом. Мне дали довольно толстую папку, на ней было написано «Леонид Урлауб», потом имя зачеркнуто  и исправлено на Людвиг. Они даже имя точно не знали – представляете, какое было отношение.  В деле я увидела общий приказ командующего Ленинградского военного округа о выселении из города всех немцев и финнов. Мама столько лет мучилась, не знала, за что его забрали, писала заявления, письма руководителям… Хоть бы сказали, что это был общий приказ.

– Что еще было в той папке?

– Папины характеристики, справки с места работы.

– Доносы?

– Никаких доносов. И много-много ответов на мамины заявления: «Отказать  Евгении Урлауб в ее просьбе».

– Как же вы жили в стране, зная, как мучились ваши родители?

– Так. Надо было жить, работать.

– Радовались, когда не стало советской власти?

–  У меня была интенсивная работа в кино, потом перешла в театр, замужество, дети.

В фильме «Пирогов». 1947

– Вы окончили Вагановское  училище, но почему-то не стали артисткой балета.

– Потому что  вмешалось кино. После училища я танцевала в кордебалете театра Музкомедии. Одновременно снималась в фильме «Пирогов». Когда съемки закончились, меня пригласил Григорий Михайлович Козинцев. «Ну что, Таня, будете танцевать или пойдете в драмстудию?» – спросил он. Я выбрала драмстудию, она была в БДТ. Моим педагогом была Ольга Георгиевна Казика, с ней мы потом встретились на съемках «Невесты», она играла мою бабушку. «Не жалеешь, что оставила балет?» – спросила она меня тогда. «Не жалею».

– Почему после успеха в «Разных судьбах» у вас так и не появилось таких больших ролей?

– Были, но все меньше и меньше… Понимаете, какая история. В те годы моя внешность не вписывалась в стандарты. Нужны были колхозницы, работницы, почему-то все считали, что на экране должны быть они. Потом ко мне привязалось мнение, что у  меня злые глаза, и все считали, что я злющая, хотя в фильме просто образ был такой – стервы. Поэтому фильмов стало меньше и предложения были менее интересные.

Но однажды случился решительный поворот. В Доме кино ко мне подошел директор театра «Ленком» и спросил: не хотите попробовать в театре? Я согласилась, но честно сказала, что ничего не умею.

– Как это ничего? С таким количеством ролей в кино – и ничего?

– Ничего. Что значило прийти в такую махину? Вы попробуйте выйти на сцену этого театра  – это ведь аэродром! Зал тогда был рассчитан на 1700 зрителей. Как я рискнула, до сих пор не понимаю.

Первой ролью была Роксана в «Сирано», ставил спектакль Холмский, он потом стал главным режиссером Театра имени Моссовета в Москве. Мы девять месяцев репетировали. Девять месяцев! Сыграли спектакль шестьсот четыре раза, он шел пятнадцать лет.

В этом театре я уже больше пятидесяти лет. Не все, конечно, было гладко…

– Сколько главных режиссеров вы пережили?

– Семь. Столько же директоров. Каждый приходил со своим вкусом, со своими актерами. Кому-то я нравилась, кому-то нет, но я ни на кого не в обиде.

– Вас не пытались уйти?

– Никогда. У меня такая кинематографическая биография! Но, бывало, подойду к стенду, где вывешивали распределение ролей, смотрю – меня нет  в списках. Второй раз – нет, третий – нет.

– Расстраивались?

– Конечно, это страшная травма, но… «Жизнь артиста так неровна и так зависима порой. То за труды тебе корона, то вдруг забвенье и простой. Промчался год. Спектакль сыграла, и юбилей свой провела. И я подумала: как мало! Я больше сделать бы могла».

– Ваши стихи?

– Мои. У меня около ста стихотворений, вышли четыре книги.

– В «Разных судьбах» вы снимались с большими актерами. Потом общались с ними?

– С Таней Конюховой и  Юлием Паничем до сих пор переписываемся. Он живет под Парижем.  Мы с ним и по скайпу общаемся. А больше никого и не осталось.

Вера Петровна Марецкая меня просто любила. «Почему у тебя руки холодные?» – говорила она мне. «Съемки же сегодня». – «Ну и что? Зачем волноваться? Вот смотри: ты говоришь, он тебе отвечает. Все как в жизни».

– В вашу героиню в «Разных судьбах» был влюблен герой Бруно Фрейндлиха – это вам льстило?

– Не думала об этом, выполняла то, что говорил мне режиссер. Какие партнеры у меня были! В «Пирогове» – Черкасов, Скоробогатов, Чесноков. В «Разных судьбах» – Жизнева, Фрейндлих, в  фильме «Мать» – Марецкая, в «Деле 306» – Бернес.

Кадр из фильма "Дело № 306"

Кадр из фильма «Дело № 306»

Я и сейчас учусь. Смотрю на актрису, радуюсь: как хорошо работает. А бывает и так, что смотрю на нее и думаю: что же ты, милая, делаешь вид, что ты плачешь? Ну дай слезинку, что же ты кривишь физиономию? Все вижу, все подмечаю.

– В театры ходите?

– Конечно, хожу. А как иначе? Я люблю смотреть всё…  Вы видели сериал «Вербное воскресенье?» Напрасно не смотрели. Что я тогда вообще с вами разговариваю? Восполните, пожалуйста, этот пробел. У меня там замечательная роль – бывшая балерина.

Это не просто сериал ни о чем, он очень человеческий. В нем играет великолепный Олег Басилашвили. Когда-то он был моим партнером в фильме по чеховскому рассказу «Невеста». Сериал снимал совершенно великолепный режиссер Антон Сиверский, и я благодарна ему, что он настоял на том, чтобы эта роль досталась мне, на нее претендовало много актрис.

– Вы снимались в  «Золушке», в эпизоде на балу. Несколько лет назад фильм раскрасили. Раскраска совпадает с тем, что было на самом деле?

– Мне звонили,  спрашивали, какого цвета было мое платье и вообще как я отношусь к тому, что фильм будут раскрашивать. Я тогда  ответила: «В те годы уже были цветные фильмы, но если режиссер и оператор решили, что будут снимать черно-белый фильм, значит, у них была такая точка зрения».

– Но декорации и костюмы были цветные.

– Конечно, цветные. У меня было чудное парчовое голубое платье. Однако в раскрашенном варианте у меня получилось  платье совершенно другого цвета и появились жемчуга на шее.

То, что сделали, – ничего похожего не было на съемках. Консовский-принц не был в синем колете, он был черный. Золушка была не в розовом, а в беленьком платьице.

– Читал, что вашей бабушке принадлежал дом на Таврической.

– Да. Доходный дом. Мою бабушку в ЖАКТе называли домовладелкой, а умерла она в девятиметровой комнате того же дома.

В фильме «Зеленая карета». 1967

– Считаете свою актерскую жизнь успешной?

Я счастливая актриса. Во-первых, познала три вида искусства: балет, кино и театр. Во-вторых, я не поэт, но стихи у меня рождаются сами по себе. В-третьих, встречалась с такими интересными людьми! Вертинский однажды пригласил меня на обед: «Таня, я хочу угостить вас борщом с пампушками». Мы пошли в ресторан и ели борщ с пампушками – натертыми чесноком булочками…

Я думаю, что у меня папин характер, а он был очень легкий. И папины пятнадцать лет в лагере меня закалили. Папа после маминой смерти женился на другой женщине. Недавно  нашла его фотографию. Посмотрела – какие у него грустные глаза. И вспомнила, как он однажды написал мне: «Таточка, пиши  почаще своему папе, жизнь которого не удалась».

– Сейчас старожилы говорят, что Петербург уже не тот, каким он был раньше. А вам как кажется?

– После войны я вместе с нашими девчонками бегала на танцы к нашим шефам в училище Дзержинского. Они заканчивались в двенадцать ночи. В это время выключали свет в городе, это было или в 45-м или в 46 году. И я бежала домой от Дзержинки до Таврической по темному городу, и у меня не было никакого страха,  что ко мне может кто-то пристать или обидеть.

Если говорить о культурном расцвете, то я назвала бы послевоенное время. Стали работать театры, было много спектаклей, балетов, опер, в Театре Эстрады были замечательные актеры и чудные концерты Клавдии Шульженко и Леонида Утесова.

Люди тогда были более замкнутыми после войны, но те, с кем я общалась, были очень душевными. В шестидесятые еще оставался какой-то шлейф того расцвета, но это был только шлейф. А то, что сейчас, это не Петербург.

– Почему?

– Ни по чему. Ни по репертуарам театров и их постановкам, ни по фильмам, где только стреляют и убивают. Я это не принимаю и радуюсь, когда на сцене или в кино появляются достойные работы.

Андрей Морозов