На XVIII Съезде психиатров России, который в конце мая прошел в Петербурге, доктор медицинских наук, профессор Александр Коцюбинский и его сын кандидат исторических наук Данил Коцюбинский предложили ввести новый раздел психиатрии – информационную психиатрию, которая изучала бы воздействие интернета на общество. Зачем это нужно – они рассказали «Городу 812».
.
– Что такое информационная психиатрия? Почему недостаточно изучать влияние цифровой среды на общество в рамках социальной психиатрии?
Александр Коцюбинский (НМИЦ ПН им. В.М. Бехтерева). Прежде всего, информационная психиатрия и социальная психиатрия – это связанные вещи. Информационная психиатрия является продолжением, или ответвлением, социальной психиатрии.
Задачи социальной психиатрии: во-первых, изучение влияния социального окружения на психическое состояние больного, на формирование и протекание болезни, во-вторых, использование социальных условий для терапии этих состояний.
Информационная психиатрия должна заняться изучением воздействия информационного потока на психическое здоровье не только индивидуума, но и общества в целом. А то, что общество уже заражено этим цифровым потоком, очевидно.
И отсюда возникают вопросы – что такое психическая нормальность общества и ненормальность общества. А это включает в себя, помимо собственно психических аспектов, также еще и исторические, политологические, социологические, культурологические компоненты. При этом надо учитывать, что разные общества на нашем земном шаре отличаются по своим культуральным основам, поэтому здесь необходимо использовать дополнительно к чисто медицинским представлениям очень много гуманитарных соображений.
– Что должно последовать за признанием нового раздела психиатрии – информационной? Должно открыться финансирование, проводиться новые исследования?
А. Коцюбинский. Да, всё это. И не случайно сейчас, после XVIII съезда психиатров в системе Российского общества психиатров образована новая секция – она называется «Цифровая психиатрия», я туда тоже вхожу.
Даниил Коцюбинский (МЦСЭИ «Леонтьевский центр). На съезде, где мы с Александром Петровичем вместе выступали с докладом, мы пытались убедить коллег назвать эту секцию секцией цифровой и информационной психиатрии, но съезд решил ограничиться цифровой (цифровая психиатрия – использование сетевых и других цифровых технологий, включая искусственный интеллект, для диагностики и терапии психических расстройств).
А. Коцюбинский. В психиатрии, как в моде, любая новизна с трудом прокладывает себе дорогу. Зато потом новое понятие, получив официальное признание, становится банальностью.
Д. Коцюбинский. Несмотря на то, что новизна встречает обычное сопротивление, в случае с Институтом Бехтерева, который сейчас называется Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и неврологии имени В.М. Бехтерева, мы получили творческую поддержку со стороны директора Центра – профессора Николая Григорьевича Незнанова. В прошлом году мы опубликовали совместную установочную статью, в которой заявили о необходимости создания нового направления – информационной психиатрии. А чуть ранее вышла наша, также совместная с Н.Г. Незнановым, статья, в которой анализировались социально-психиатрические итоги пандемии ковида. И это стало для нас толчком к осознанию того, что необходимо отдельное направление психиатрии – информационно-психиатрическое.
Накануне съезда психиатров вышел, изданный НМИЦ ПН им. В.М. Бехтерева, монографический сборник, посвященный информационной психиатрии. В нём уже были не только наши статьи (Александр Петрович в этих работах отвечает за психиатрическую составляющую, а я – за гуманитарную), но и статьи наших коллег. Известно, что сборник получил положительную оценку со стороны многих психиатров. То есть уже сейчас можно считать это новое направление апробированным.
– Есть ли зарубежные исследования воздействия интернета на психику граждан? Психиатры едины в негативном отношении к цифровым технологиям?
Д. Коцюбинский. То, что мы сейчас называем информационной психиатрией, появилось в зародыше в Соединенных Штатах в середине 90-х – в 1995 году вышла монография психолога Кимберли Янг, в которой она обратила внимание на то, что у интернета есть негативные последствия. Тогда это казалось неожиданным. Она сосредоточила свое внимание на негативном воздействии интернета на индивидуумов, а не на социум в целом. В этом новизна нашего подхода.
А. Коцюбинский. Кимберли Янг выделила целый ряд негативных моментов, связанных с интернет-зависимостью. На первом месте у нее была киберсексуальная зависимость, это непреодолимое влечение к посещению порнографических сайтов. На втором месте – киберкоммуникационная зависимость, то есть пристрастие к виртуальным знакомствам, избыточное количество друзей-приятелей в сети, зависимость от общения в социальных сетях. Затем – навязчивая потребность пребывания в сети, навязчивый веб-серфинг, бесконечное путешествие по интернет-ресурсам. И, наконец, компьютерная зависимость, пристрастие как к постоянной работе с компьютером, так и к компьютерным играм: стрелялки, квесты, стратегии.
Д. Коцюбинский. Тогда же английский психолог Марк Гриффитс поспорил с Кимберли Янг и сделал очень ценное, на наш взгляд, замечание. Он сказал, что интернет-зависимость надо изучать с поправкой на культуру конкретного социума: то, что в одном социуме будет патологией, в другом может вполне оказаться нормой. То есть обязательно надо смотреть на культурную среду, в которой прорастает пользование интернетом, и дальше, уже с учетом этой культурной среды, диагностировать состояние человека как патологическое либо нормальное.
А. Коцюбинский. За 30 лет исследований ученые дополнительно к интернет-зависимости обнаружили еще несколько негативных последствий. Во-первых, информационную перегрузку – это хронический поток новостей и всяких уведомлений. И во-вторых, информационный стресс, связанный с неопределенностью и тревогой, обусловленный этим большим потоком информации, по большей части негативной.
– А есть специалисты, которые говорят: да нет, всё хорошо с интернетом, ничего страшного не происходит?
А. Коцюбинский. Среди психиатров таких нет. Это было бы очень наивно. И очень непрофессионально. В последние годы появились многочисленные работы зарубежных исследователей, которые говорят, что информационный поток приводит к тревожности и хроническому стрессу. У человека происходит эмоциональное истощение, выгорание, снижение концентрации, он с трудом принимает решения. Это всё есть в научной литературе. Чувство беспомощности и отчаяния, проблемы со сном, низкая самооценка, легкая возможность манипулирования.
Есть и более интересные вещи. Выяснено, что непрерывный информационный поток в виде коротких, ярких, эмоционально заряженных сообщений приучает мозг воспринимать информацию фрагментарно, а не как целостную картину. То есть формирует клиповое мышление. Это снижает способность к глубокому анализу и критическому мышлению. Вот буквально в июне 2026 года журнал Science News отдельно разобрал вопрос: может ли бесконечное потребление низкокачественного цифрового контента действительно «портить мозг» — или это новая моральная паника вокруг технологий? И пришел к выводу, что быстрый цифровой поток вытесняет всё, что требует усилия: чтение, размышление, учебу, наблюдение, длинную мысль. Если мы каждый день тренируем быстрый скачок от одного стимула к другому, мозг становится хорош именно в этом (эта способность мозга назвается «нейропластичностью»), резулитируясь в более поверхностном анализе получаемой информации. И становится понятно, почему после бесконечной ленты информационного контента книга кажется слишком длинной, разговор — слишком медленным, задача — слишком тяжелой, а тишина — почти невыносимой.
Если мы тренируем чтение, анализ, письмо, внимание, память и сложное мышление — мозг учится держать глубину.
Главный вывод: «легкий» информационный поток может вытеснить трудную мысль. А внимание, как и мышца, слабеет там, где его перестают тренировать.
– Сами врачи подвержены этому процессу?
А. Коцюбинский. Конечно. Я наблюдаю – приходят молодые ординаторы, как они мыслят? Вообще, врачебное мышление – это мышление системное, когда из большого количества неопределенностей необходимо сформировать гипотезу о диагнозе конкретного человека. А у молодых врачей – тоже клиповое мышление. Плюс индивидуальный подход врача сейчас зачастую заменяется применением роботизированных алгоритмов, на основании которых высчитывается, сколько каких симптомов у пациента. В итоге контакт между человеком-врачом и человеком-пациентом теряется.
Д. Коцюбинский. Попытаюсь подытожить: поколению врачей, которые вырастают в эпоху информационного воздействия, сложнее стать хорошими врачами.
А. Коцюбинский. И на нейросети здесь нет надежды. У искусственного интеллекта никогда не будет эмпатии и креативности, а это две вещи, которые необходимы врачу. Никакая техника, никакая роботизация не заменят эти качества.
– Как влияет интернет на общество в целом?
Д. Коцюбинский. Разговор о социальном умопомешательстве начался задолго до изобретения интернета – в 90-х годах позапрошлого века. Этот обсуждение начали сразу несколько ученых в разных странах. В Италии, во Франции, в России. У нас В.М. Бехтерев на эту тему писал. И вот ученые обратили внимание на то, что существует такой феномен, как психическая инфекция (термин Бехтерева). И что люди под воздействием книг, журналов, газет (позднее – радио и ТВ) оказываются в плену коллективного помешательства.
Имеется в виду не то, что каждый конкретный человек сходит с ума и этого человека надо лечить. Речь идет о том, что сейчас чаще всего называют «массовым психозом», но что правильнее обозначить как «массовую паранойю» – некритически воспринятую и при этом крайне эмоционально взвинченную зацикленность общества на тех или иных мифологических по своей сути сюжетах. И воздействующий информационный фактор – посредством механизма взаимовнушения (о котором также писал Бехтерев) ведёт к тому, что люди друг друга возбуждают и живут этим совместным мифом, совместной паранойей.
А. Коцюбинский. Бехтерев говорил о двух формах массового помешательства: о массовой психической эпидемии и о психопатической эпидемии. Психическая эпидемия проявлялась, например, в монастырях, чаще женских, Бехтерев по ним ездил. Там монахини начинали вдруг биться в конвульсиях, вместе сходили с ума.
Д. Коцюбинский. А психопатическая эпидемия – это то, о чём уже было сказано выше: массовый психоз, или массовая паранойя, когда общество в целом начинает жить какими-то бредовыми переживаниями.
Массовая паранойя на нашей исторической памяти – история России кануна 1917-го года, когда общество, притом именно образованная его часть, сошло с ума на тему Распутина. Общество думало о нем как о сверхвлиятельном человеке, который якобы сожительствует с царицей и царскими дочерями. Потом он стал в глазах образованных классов «немецким шпионом», главой «темных сил». В конце концов его убили, но еще какое-то время распутинский миф жил.
А. Коцюбинский. А 1937-38 годы, когда весь Советский Союз митинговал: «собакам собачья смерть!»
Д. Коцюбинский. Разумеется, это тоже была паранойя, другое дело, что это паранойя, которую власть целенаправленно насаждала, а что касается Распутина – то это массовая паранойя, выросшая «снизу».
Из последних психических эпидемий – ковидная история, когда люди поделились на некритически мыслящих сторонников вакцинации и так же точно некритически мыслящих противников этой вакцинации, убежденных в том, что их, посредством вакцинации, зомбируют, какое-то «дьявольское число» вгоняют под кожу и т.п.
Ковидный психоз, как я уже говорил, и подвиг нас к изучению феномена массового умопомешательства в сетевую эпоху. Потому что всё это происходило явно под влиянием сетевой информационной среды.
А. Коцюбинский. Медицине и раньше, до XX в., были известны случаи человеческого психопатологического самовнушения и взаимовнушения. Не такие массовые, более локальные.
Например, индуцированный бред: когда в семье кто-то сходит с ума и рядом находящийся человек начинает те же самые вещи чувствовать, говорить, что его преследуют, хотят убить и пр. В литературе описана ситуация, когда один сумасшедший вовлёк в свой бред 12 индуцированных.
Причем психиатру невозможно сразу разобраться, кто из них носитель, а кто индуцированный, настолько всё это идентично протекает. Единственная возможность выяснить, кто есть кто – разбросать этих людей по разным отделениям, и тогда тот, кто действительно болен, продолжит находиться в состоянии бреда, а остальные постепенно, не за один день, отходят от этой паранойи.
Д. Коцюбинский. А сейчас, в сетевую постинформационную эпоху массовые паранойи охватывают уже миллионы людей, чуть ли не всё человечество. И таким психопатологически расстроенным обществом легко манипулировать. Сначала «снизу» прорастает какое-то безумие, а власть уже потом может его использовать в своих целях, как произошло с тем же ковидом.
Семена паранойи есть в любом социуме, но патологический социум отличается от нормального как здоровый организм от больного. В каждом организме живут инфекции – ангины или какого-нибудь кишечного расстройства, нормальный организм с ними справляется, а организм с повышенной уязвимостью – нет.
Так же у социума. Массовое помешательство чаще проявляется у тех обществ, которые находятся в состоянии продолжительного дистресса, фрустрации, у них ослабляются защитные механизмы, как это случилось в России начала ХХ века, когда она больше 10 лет, начиная с 1905 года, жила в условиях де-факто нелегитимной самодержавной власти, когда царь говорил, что он самодержец, но при этом им не являлся, потому что 17 октября 1905 года подписал конституцию. И все хотели, чтобы царь куда-то двинулся, у каждой социальной группы было свое пожелание, в каком направлении надо идти, а он никуда не двигался. Николай II сидел в башне из слоновой кости, по сути защитившись от внешнего мира фигурами своей супруги Александры Федоровны и того же Распутина, в результате общество перегрелось и сошло с ума. И во время Первой мировой войны социум уже генерировал массовый бред, например, миф о том, что у Александры Федоровны стоит в комнате телефон, по которому она передает военные секреты в германский Генеральный штаб.
Вообще, мне кажется, накануне любой революции общество сходит с ума. Чтобы люди выбежали на улицу и стали свергать какие-то институции, эти люди должны не просто чем-то возмутиться, они должны еще и немножечко впасть в паранойю. Так было и во время перестройки, когда рушилась власть КПСС. Я помню, до какой степени актуальными были переживания тогдашних людей на тему: где золото партии? кто украл золото партии? покажите нам золото партии! А как долго обсуждали мнимый сговор Горбачева и ГКЧП, притом, вроде бы, неглупые люди.
То есть обязательный элемент паранойи присутствует в ситуации, когда всё рушится. Всё потому и ломается, что у людей в какой-то момент сносит крышу.
– То есть и до интернета общество было готово к массовым психозам.
Д. Коцюбинский. Конечно. Но есть качественное отличие нынешней цифровой эпохи от тех времен. В последние десятилетия стали вспыхивать войны вроде как на пустом месте, чего раньше всё же не было. Причём эти войны вспыхивают и не кончаются. Они продолжают длиться, всё более и более подпитываясь информационным самовозбуждением социумов. Появились превентивные войны. Самая первая такая война – вторжение США в Ирак в 2003 году, потом было вторжение в Сирию, потом в Ливию. Есть и другие примеры. Сейчас – конфликт Соединенных Штатов и Израиля с Ираном, притом совершенно непонятно, по какой причине он начался, но дальше он уже развивается по законам информационного самоподпитывания.
Эпоха сетевого перегруза стала порождать массовые паранойи. И коллективный голос психиатров должен сообщить обществу, всему человечеству: вы сходите с ума, остановитесь, отрефлексируйте происходящее. Собственно, во многом ради этого мы и выступили с нашей инициативой.
– Существует ли статистика – сколько человек перешли в негативное состояние из-за воздействия цифровых технологий?
А. Коцюбинский. За последние три года число диагностированных случаев психических расстройств в мире выросло почти в 2 раза. Порядка 1,2 миллиардов жителей Земли страдают такими заболеваниями. Эту оценку приводит журнал Lancet, а это самый престижный медицинский журнал в мире. И Всемирная организация здравоохранения подсчитала, что более миллиарда человек в мире страдают психическими расстройствами. Сложно предположить, что интернет как главный инновационный фактор современности здесь «ни при чем».
– Распространено мнение, что у интернета все-таки плюсов больше, чем минусов – как минимум, люди получают доступ к информации и принимают более взвешенные решения. Как я понимаю, вы с этим не согласны? Чем меньше люди знают – тем лучше?
А. Коцюбинский. Я на это вам задам вопрос: а алкоголь – это хорошо или плохо?
– Это нормально.
А. Коцюбинский. Но чрезмерное употребление алкоголя – плохо. И запрет алкоголя – тоже плохо. Когда Горбачев вводил сухой закон, именно наркологи говорили, что ни в коем случае нельзя этого делать, нельзя лишать людей алкоголя. Но специалистов не послушали, и в итоге фактический запрет спиртного привел к росту психозов, к увеличению производства суррогатов, к повышению числа смертей, связанных с алкоголизмом.
А что делать с интернетом? Интернет нельзя прекратить, Он приносит пользу, но, как и в любом хорошем, здесь есть элемент плохого.
Д. Коцюбинский. Надо организовывать более целенаправленно психиатрическую помощь конкретным людям, у которых уже выявлена зависимость, выделять на это большее финансирование.
И второе, что надо делать, – используя ресурс самого интернета, сопротивляться этим оболванивающим людей веяниям. Этим могло бы заняться психиатрическое сообщество.
– Кажется, что вы хотите идти против прогресса. Наверное, до изобретения телефона или книгопечатания общество было еще более традиционалистским.
Д. Коцюбинский. Вся человеческая история – это бесконечное увеличение скорости информационного потока. До появления письменности у человечества не было государств и больших войн, люди жили маленькими группами, им не нужны были укрепления, пока не появились государства. Государства возникли, когда появилась письменность, потому что стало возможным отдавать приказания на большие расстояния. Государства стали бороться за территории, появились армии.
А книгопечатание и печатанье памфлетов, распространившиеся в Европе в XV-XVII веках, привели уже к массовым религиозным войнам, в которых люди изничтожали друг друга.
С появлением массовых газет начались наполеоновские войны, то есть войны XIX века, которые уже велись на основе националистических идеологий.
Средства массовой информации продолжали развиваться (в 1920 г. появилось радиовещание), произошло «восстание масс», в XX веке возник феномен тоталитарных революций и мировых войн. Потом наступила эра телевидения – и пришла холодная война, которая чуть было не переросла в Третью мировую.
И вот, наконец, наступил XXI век, интернет-эпоха, и мы в очередной раз стоим на пороге уже третьей мировой войны с использованием ядерного оружия, про что уже говорят почти в открытую.
Это всё теснейшим образом связано с развитием кибернетического пространства.
Что до прогресса – глупо быть его противником, надо быть сторонником. Но нельзя пускать прогресс на самотек, это как с алкоголем. Конечно, наивно писать на каждой бутылке, что алкоголь вредит здоровью, но, тем не менее, люди должны знать, что перепивать – нехорошо. И люди должны знать о тех опасностях, которые их подстерегают на пути прогресса, в том числе информационного.
– Люди поверят?
Д. Коцюбинский. Видео с нашими с отцом выступлениями на тему информационной психиатрии я вывесил в интернете, и действительно, по откликам видно, что многим кажется: мы сгущаем краски, на самом деле интернет – это очень хорошо, это же дает столько возможностей! Придется объяснять, что цифровые возможности приносят много полезного, но чреваты опасностями, и если эти опасности не учитывать, то они перевесят положительные стороны.
А. Коцюбинский. Из московского Центра им. Сербского мне прислали интересное исследование о влиянии смартфона на развитие сознания маленького ребенка. Московские ученые пришли к выводу о негативном влиянии чрезмерного использования смартфонов на формирование личности детей. Хотя нелепо «запрещать смартфон»: даже я не могу уже жить без него. Что говорить о молодежи. Но, пользуясь им, нужно понимать опасности.
– Что такое психически здоровое общество, то есть что такое норма, на которую надо равняться?
А. Коцюбинский. Психическое здоровье общества — это состояние массовой психики, обусловленное «адаптивной функцией социальной системы» (AGIL). Отражает степень устойчивости этой системы в условиях внутренних и внешних стрессоров. Включает в себя следующие элементы:
1) чувство общественной исторической преемственности (сохранение культурных рамок конкретного общества);
2) социальная ответственность большинства (способность общества удерживать долгосрочные цели);
3) поведенческая предсказуемость (отсутствие массовых импульсивных вспышек, управляемость поведения в кризисных сценариях);
4) способность предотвращать распространение аномии (исчезновения устойчивых норм социального поведения), а также психических и психопатических эпидемий.
Психическая норма социума в значительной мере зависит от двух взаимосвязанных факторов:
1) стрессоустойчивости обществ;
2) его психосоциальной уязвимости.
Стрессоустойчивость общества понимается как способность социальной системы сохранять функциональную целостность под внешним и внутренним воздействием.
Причиной ослабления стрессоустойчивости социума является хроническая или продолжительная социально-психологическая фрустрация — устойчивое состояние психического напряжения, возникающее у индивидов и социальных групп. Конкретной причиной социально-психологической фрустрации может выступить, например, кризис легитимности властей, утрата обществом институциональной «веры в светлое завтра» и т.д.
Д. Коцюбинский. Надо учесть, что у социумов с разными культурами – разные модели психического здоровья. И то, что для русского – здоровье, для немца – карачун, и наоборот. Я приведу простейший пример. Допустим, для российского общества главным из факторов психического здоровья является наличие легитимной власти. Как известно из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», это означает, что в государстве должен быть «настоящий царь», то есть правитель, у которого имеется ресурс для полновластия. Тогда этот самодержец воспринимается, как настоящий. Царь стукнул посохом, и все холопы вокруг забегали, стали исполнять его приказания. А если вдруг царь в России начинает играть в либерализм, он очень быстро оказывается ненастоящим царем, что мы знаем по судьбам Петра III и Михаила Горбачева. Или Николая II, который не хотел быть либералом, но судьба заставила его быть либеральным самодержцем.
А берем Соединенные Штаты – там прямо противоположная ситуация. Психическая норма американского общества – вера в то, что президент – слуга народа, а не «настоящий царь». Хотя сегодня США имеют президента, который пытается изображать древнеримского принцепса, то есть пытается вести себя самодержавно, но именно это приводит к расколу американского общества.
– То есть Россия всегда будет воспроизводить такой тип отношения власти и общества?
Д. Коцюбинский. Есть люди, которым кажется, что общество может перекодироваться, но история показывает, что если общество начинает пытаться перекодироваться, оно прекращает свое существование и превращается в совокупность каких-то других социумов. Ну, вот Древний Рим, пожалуйста, он попытался перекодироваться в христианство, и через 100 лет Рима не стало (осталась, правда, Византия, но это уже – греческо-азиатско-христианский, а не римско-европейско-христианский проект, хотя сама Византия и называла себя «Государством ромеев»).
– Вернемся к интернету. С развитием социальных сетей мы стали жить в информационных пузырях, потребляя то, что нам удобно слышать. Но, может, это и неплохо?
Д. Коцюбинский. Сидение людей в информационных пузырях не означает отсутствия психопатологических последствий, о которых мы говорим. Что такое информационный пузырь – это попытка убежать от происходящего вокруг. Уместен образ страуса, который зарыл голову в песочек: его голова живет в информационном пузыре, но все остальная часть страуса – в беззащитном положении по отношению к внешним угрозам.
А. Коцюбинский. Информационных пузырь – это мощная форма психологической защиты человека, которая создает у него иллюзию благополучия, но это только иллюзия.
Д. Коцюбинский. И обратите внимание – как раз сейчас, когда все засели в информационных пузырях, на всем пространстве планеты Земля резко повысилось потребление антидепрессантов.
А. Коцюбинский. При том, что индивидуальная чувствительность человека к лекарствам – вещь плохо изученная. Будет ли лекарство эффективно для конкретного человека, в какой дозе – точно сказать невозможно.
– С одной стороны, вы говорите, что с развитием интернета исчезли властители дум, что не появляются новые Сократы и Толстые, с другой – что интернет выводит на первый план разнообразных популистов. Это две стороны одного процесса?
Д. Коцюбинский. За весь XXI век не появилось ни одного культуртрегера мирового уровня известности. В ХХ веке их была масса, а сейчас мы никого не знаем, кроме трех технократов – Стив Джобс, Билл Гейтс, Илон Маск. Но это технократы, а высокая культура оказалась в угнетенном положении, потому что интернет продюсирует только вторичку и упрощенку.
Дело в том, что пользователи интернета – плохая «госприемка». Даже советские худсоветы работали лучше. Если раньше существовали экспертные отборочные рубежи, и общество получало уже более-менее качественное культурное изделие, то сейчас этого нет. Это первая причина.
Вторая причина заключается в том, что эпоха интернета не дает возможности продюсироваться новой философии. Хотя оригинальные и глубокие философы наверняка есть, так же, как и музыканты есть, и писатели, просто они не выстреливают, потому что их интернет не продвигает, потому что интернет-толпа – плохой продюсер, она не разбирается в новизне. Ей нужны быстрые дофамины, а их поставляет вторичка, упрощенка, да еще и коротенькая. Поэтому большая культура просто сдохла, ее для человечества нету уже 25 с лишним лет.
А ведь культура всегда создавала психологическую компенсацию за ту дурь, которую привносила в жизнь политика. На культуре всегда можно было душу отвести. А сейчас осталась только классика. Прекрасно, конечно, что существует классика, но у человека есть потребность в том, чтобы кто-то сообщал ему что-то художественно важное здесь и сейчас.
– Пациентам с психическими отклонениями доктора выписывают лекарства. Возможны ли таблетки от интернета?
А. Коцюбинский. Есть таблетки, которые влияют на определенные биологические процессы, происходящие либо в организме, либо в мозгу. А именно от интернета не может быть таблетки, потому что у этой патологии не биологические причины, а биопсихосоциальные. Лечение – создание другой информационной атмосферы, чтобы интернет был не таким саморазрушающим.
– Вы поддерживаете запретительные меры в отношении интернета, которые уже вводят власти многих стран?
Д. Коцюбинский. Мы против ограничительных мер, потому что превратить постинформационное общество в доинформационное – невозможно, всё равно интернет останется, и останутся возможности его использования. Просто к имеющимся сейчас стрессогенным факторам добавится еще один, люди решат: от нас что-то скрывают! То есть общество станет еще более неспокойным.
А.Коцюбинский. А нам сейчас важно поднимать в публичном пространстве вопросы информационной психиатрии.
Сергей Балуев
