В одной из относительно недавних публикаций известный петербургский экономист, профессор Высшей школы экономики (СПб) Андрей Заостровцев подверг сомнению высказанный мной тезис о том, что человеческой историей рулят страсти, а не религии или идеологии.
Вот как звучал мой подвергнутый критике пассаж: «Если бы всем в истории рулили идеи, то истории всех народов с одной религией [или идеологией] были бы одинаковыми. Но это не так. Именно потому что рулят не коллективные идеи, а коллективные страсти, рождающиеся в недрах коллективного бессознательного. Которое у всех обществ – свое особенное. Как скелеты в шкафу у каждого из нас».
Уважаемый Андрей Павлович с этим не согласился. Как не согласился и с тем, что в случае России это страстное коллективное бессознательное также рулит и что его следует определить как завершенный ресентимент: неизбывное многовековое стремление России добиться морально-силового превосходства над Западом (показать ему «кузькину мать») и, самое главное, получить от Запада подтверждение российского превосходства над ним.
Следует сразу отметить: Заостровцев не отрицает того факта, что Россия на протяжении всей своей истории стремилась к абсолютному доминированию в мировом масштабе, а значит, и по отношению к Западу.
Однако, корень упомянутого стремления Заостровцев видит не в бессознательных императивах, а в строго осознанной идее. А именно, в идее православного мессианства: «Чтобы нести свет “самой верной веры” в мир, требовалась сила <…>. И тут подходим к моменту появления идеи (неформального института), которая легла в основу истории страны. XV век. Россия для начала отвергает Флорентийскую унию, православная церковь обретает автокефалию, а главное, после падения Константинополя в 1453 г. становится 27 лет спустя (1480 г. – освобождение от так называемого татаро-монгольского ига) единственным суверенным православным государством. Далее обращусь к работе историка Владимира Шарова (многие знают его как писателя-фантаста) <…>. Он ярко описал основополагающую идею России. “Христос не придет на землю и не спасет погрязший в грехах человеческий род раньше, чем весь мир не сделается Святой землей, то есть не подпадет под высокую руку Московских князей (позже царей, еще позже императоров)”. Отсюда понятна природа непреодолимого стремления элиты государства к институциональной экспансии за пределы границ. В случае успеха она (и, в первую очередь, конечно, верховный правитель) обеспечивает себе “вечное блаженство”, поскольку успешно исполнила волю божью».
Стремление Андрея Заостровцева к жесткой идеологизации российской истории вытекает из его методологической установки, восходящей к взглядам одного из основоположников Австрийской экономической школы Людвига фон Мизеса. В научной статье, посвященной историческим воззрениям фон Мизеса, Заостровцев приводит соответствующую цитату классика: «История есть летопись человеческой деятельности. Человеческая деятельность – это сознательные усилия людей, направленные на то, чтобы заменить менее удовлетворительные обстоятельства более удовлетворительными. Идеи определяют, что должно считаться более, а что – менее удовлетворительными обстоятельствами, а также – к каким средствам необходимо прибегнуть, чтобы их изменить. Таким образом, идеи являются главной темой изучения истории».
В материале, посвященном полемике со мной, Заостровцев – в дополнение к Мизесу – цитирует современных экономистов из Нидерландов Шурда Бегельсдайка и Роберта Маселанда, утверждающих, что «культура – это идея, на основании которой действуют индивиды».
Что ж. Эпоха междисциплинарности дает моральное право экономистам рассуждать об истории и культуре, равно как и историкам – о коллективной психологии и экономике. Хотя, замечу всё же, что рассуждения коллег-экономистов на тему истории и исторической психологии имели бы, на мой взгляд, большую релевантность, если бы учитывали уже давно ставшие общим местом положения Зигмунда Фрейда и Карла Юнга об индивидуальном и коллективном бессознательном как фундаменте поведения как отдельных людей, так и человеческих сообществ.
Однако не стану потрясать цитатами из «других классиков». Дело в том, что сам текст статьи Андрея Заостровцева содержит в себе положения, которые по факту опровергают его же (а равно фон Мизеса и других экономистов) тезис о том, что историю человеческих сообществ якобы определяют «сознательные усилия», — а не бессознательные страсти, для которых идеи служат лишь декорациями, меняющимися со временем до неузнаваемости.
Имея перед глазами тот очевидный факт, что православно-мессианская история России пресеклась в 1917 году, как минимум, более, чем на 70 лет, Заостровцев пишет: «На место небесной “святой Руси” пришла земная: мы несем лучший, самый прогрессивный строй всему человечеству, выполняя миссию по поручению нового “бога”: объективных законов развития общества, открытых “пророком Марксом”». И далее: «…мессианская идея глубоко пропитала массы. Заслуга коммунизма тут несомненна (вспомним огромную и почти всеохватывающую сеть политпросвета). Форма же, конкретный вид этой идеи не столь значимы. Главное, представление о себе и своем обществе как носителях некой сверхзадачи во благо всего мира (или, хотя бы, ближайших соседей)».
Стоп! Если «форма» неважна, то, значит, неважна и идея как таковая, ибо идея есть не что иное, как форма. Напомню: «идея», ἰδέα — переводится с древнегреческого как «вид», «форма», «образ», «прообраз».
Собственно, сам Заостровцев пишет далее, «после 1917 года», уже не об идее, а о «представлении о себе и своем обществе как носителях некой сверхзадачи во благо всего мира». Если же как следует вдуматься, то речь в данном случае идет не столько об идейно осознанном представлении (ибо сложно допустить «идейное представление», для которого неважна разница между православием и коммунизмом), сколько о глубинно мотивирующем ощущении. То есть ровно о том самом коллективном бессознательном, о котором речь шла в моей статье, спровоцировавшей коллегу Заостровцева на полемический отклик.
Но в чем корни и истоки этого глубинно мотивирующего ощущения российским культурно-историческим сообществом своего мессианского предназначения? Как показал сам же Заостровцев, одним православием здесь не обойтись: приходится «подключать», как минимум, коммунизм и постсоветскую державность. А это значит, что ответ на вопрос лежит «глубже идей». То есть в области того самого бессознательного, которым в случае России выступает завершённый ресентимент. Именно он стал первоосновой России как цивилизации, достигшей на протяжении своей более, чем 500-летней, независимой истории гигантских державных успехов и ставшей полноценным территориальным и военно-стратегическим противовесом Западу.
И – вдогонку – еще пара соображений.
Соображение первое.
По мнению Заостровцева, Россия – уникальная православная страна, у которой был шанс на полноценный имперский православный мессианизм: «…идеология III Рима не могла завладеть той же Болгарией в силу элементарной слабости государства и длительного отсутствия государственного суверенитета. Чтобы нести свет “самой верной веры” в мир, требовалась сила, которой у нее и близко не было».
Пример Болгарии в данном случае выглядит не вполне убедительным, потому что перед глазами – совсем другой пример. А именно, пример Византии, которая, будучи на протяжении нескольких столетий единственной православной империей, тем не менее, прошла совершенно иной, нежели Россия, исторический путь. И в итоге, вместо того чтобы превратиться в «самое большое в мире государство», территориально схлопнулась и пала под натиском османов. Но если так, значит, не в «православно-имперской уникальности» секрет исторического маршрута России.
Соображение второе.
Заостровцев полагает, что Россия, в отличие от католических империй, имела идейно оформленные претензии на религиозную уникальность и мессианизм, – в силу того, что католические страны не могли себе этого позволить, т.к. «не было такого положения дел, чтобы католицизм был сосредоточен только в одном суверенном государстве».
Действительно, католических государств в эпоху Средневековья всегда было много. Но это отнюдь не мешало некоторым из них, наиболее имперски одержимым, например Франции, объявлять себя религиозно исключительной, а своих королей – «христианнейшими». Приведу фрагмент из книги известного петербургского медиевиста Юрия Малинина «Франция в эпоху позднего Средневековья»: «…по мере того, как происходило возвышение монархии и пополнялся арсенал идей и аргументов, призванных обосновать её особое, исключительное место в христианском мире, обогащалась и аргументация в пользу непревзойдённых достоинств и особой миссии Франции и французов в мире. <…> Как писал Гийом де Бретон, политический мыслитель времён Филиппа IV Красивого, “превосходство нашего королевства явствует из того, что наш король является наидостойнейшим”. Ибо “из совершенства короля проистекают все блага подданных”, и коль скоро король — христианнейший, то народ его “может быть назван народом Израилевым”».
Как видим, мысль о национальной исключительности и христианском мессианизме, в русско-православном сознании «прорезавшаяся» в середине XV века, в сознании средневековых французов бытовала еще на рубеже XIII-XIV столетий. Вряд ли стоит специально пояснять, что это отнюдь не предопределило развитие Франции по тому же историческому пути, по которому в итоге двинулась Россия. А значит, вовсе не «идея религиозного мессианства» лежит в основе культурно-исторического развития народов, а нечто иное и гораздо более глубинное.
***
Одним словом, истории всех человеческих сообществ, как и всех людей, – уникальны. Люди и народы могут поклоняться одним и тем же богам, идеям и идеалам, но характеры и судьбы у каждого из этих людей и народов будут неповторимы. И не только по причине различных внешних обстоятельств. Но – в еще большей степени – по причине сугубо индивидуальных у каждого из субъектов истории его бессознательных «скелетов в шкафу».
Даниил Коцюбинский
