Иван Вискочил (1929–2023) – чешский писатель, драматург, режиссер. Родился в Праге, окончил Академию музыкального и театрального искусства и философский факультет Карлова университета. В конце 1950-х — начале 1960-х годов — художественный руководитель театр Na zábradlí («На перилах»), который стал одним из центров чешской театральной реформы 1960-х годов, здесь начинал Вацлав Гавел.
Рассказ «Исцеление», написанный в 1963 году, опубликован в весеннем номере «Города 812» в переводе Александра Драгомирова.
.
Когда я начертал перед собой исполненный величия план собственной жизни, я начал относиться к своему здоровью с особой заботой и трепетностью. Вообще-то я был здоров. Не то чтобы слишком, а так, обыкновенно, как все. Меня не мучили недуги, но и радуги в перспективе я тоже не видел. В здоровом теле у меня был вполне здоровый дух, но мне казалось этoго мало.
Я рассматривал свой организм как нечто большее, чем единство тела и духа. Я видел в нем фундамент построения идеального здоровья для всех. Основу, опираясь на которую, здоровье как таковое само по себе росло бы и крепло, наполняя и переполняя моё существо. А если учесть, что здоровье есть величайшее богатство каждого человека в мире, то мое здоровье обрело бы вселенский характер, и в будущем я мог бы стать наивысшей ценностью человечества. Такова была конечная цель величественного плана моей жизни. Моей и только моей!
Ты станешь бесценным достоянием всего мира! Ты будешь олицетворять всеобщий идеал здоровья. Ты и никто другой! Потому что ты будешь воплощением здоровья, а здоровье будет воплощено в тебе. Это будет твое сокровище. Только твое! — говорил я себе, предаваясь мечтам.
Чтобы осуществить мечту, нужно как можно больше набрать здоровья и укрепить его, а потом, не мешкая, воплощаться в свой идеал. И там, в идеальном мире, недоступный и величественный, буду наслаждаться своим совершенством и, желая самому себе здоровья, буду черпать его из самого себя. «Дерзай!» — мечтательно говорил я себе.
Таков был ход моих мыслей, и я, следуя за ним, приступил к реализации своего плана. C людьми я старался общаться как можно меньше, пo необходимости, и то с самыми чистоплотными, поскольку общение с нечистоплотной личностью таит в себе немало опасностей: микробы, стрессы и, наконец, банальная человеческая глупость. Одним своим существованием нечистоплотные личности препятствовали воплощению моей мечты. В своей путанной и несовершенной жизни они беспечно растрачивают свое здоровье, то есть именно то, что стало главным в моей жизни.
Итак, я приступил к самосовершенствованию и усердно работал над собой, естественно, втайне, чтобы никто не мог повторить мой опыт. C врачами я не советовался. Зачем? Врачи, может быть, и нужны, когда ты болен, но если ты здоров, то пользы от них немного; в здоровье они мало что понимают.
Начал я постепенно, правда, после неудачи с гигиеническими подтяжками и безвредными сигаретами я отказался от этой, как я ее называл, малой методы, как от малопродуктивной и рискованной.
Брюки я носил под ремень. Это наша семейная традиция. Я даже дедушку помню с ремнем. В медицинских буклетах, которые я читал, утверждалось, что ремень деформирует внутренние органы. Один из последних буклетов рекомендовал носить гигиенические подтяжки «Сальве», которые не деформируют внутренние органы. Однако там не говорилось, что подтяжками можно натереть плечи. Через потертости в мой организм попала инфекция. Меня вылечили, но из опасения за свое здоровье я еще долгое время поддерживал брюки левой рукой, стараясь не давить локтем на внутренности.
Вскоре я убедился, что работать одной рукой, поддерживая при этом брюки другой, значит наверняка наживать себе неприятности. Я понял, что здоровье нужно поддерживать двумя руками, но к тому времени левая рука уже не разгибалась в локте, и я вынужден был надеть вместо брюк тренировочные штаны. Вторая крупная неудача буквально опалила меня. «Курильщики, берегите свое здоровье!» — призывал плакат, рекомендуя курить сигареты с фильтром. Под призывом были нарисованы образцы легких. Одни были сморщенные и черные, как сушеные сливы, и принадлежали курильщику, не думающему о своем здоровье. Другие — больше, ярко-красные, ярче, чем в анатомическом атласе, — принадлежали заботящемуся о себе курильщику сигарет с фильтром. Представляете, у человека, курящего сигареты с фильтром, легкие лучше, чем у некурящего! Поразительно! Я тут же купил разрекламированные сигареты и начал курить по одной через каждый час. Для здоровья.
Как-то раз я возвращался с оздоровительной прогулки. Пришло время курить, а спички я забыл дома. Я залез на газовый фонарь, чтобы прикурить от рожка, и вспыхнул вместе с сигаретой. По свидетельству очевидцев, пламя было яркое, но и копоти было немало, а она, как известно, вредна для здоровья. После этого случая я перестал интересоваться рекламной продукцией.
Времени для размышления у меня теперь было достаточно. В своих раздумьях я пришел к выводу, что для здоровья в первую очередь нужны благоприятные климатические условия, и я принялся за поиск и изучение подходящей местности с научной точки зрения. Моя рабочая гипотеза исходила из предположения, что наиболее благотворным для здоровья является место, где людей, живущих, больше, чем, так сказать, не живущих. Я раздобыл статистические данные, проштудировал их и определил, что глухая деревенька Бртайблы является в этом отношении эталоном; на 312 жителей приходилось всего пять могил. Кладбище там открыли 18 лет назад, а со дня последнего захоронения прошло 12 лет.
На машине дезинфекционной службы меня повезли в Бртайблы. Ехали долго. Был только полдень, но из-за тумана в это трудно верилось. Машина двигалась медленно. По мере продвижения туман сгущался. Заморосило. Сырой воздух проникал в кабину и вызывал кашель. Несколько раз у меня возникало желание вернуться и дождаться подходящей погоды, но я так и не решился. Во-первых, я уже не понимал, где мы находимся, и не представлял, как ехать назад, во-вторых, меня сдерживало то, что я уже нахожусь на пути к заветной цели.
Мы продолжали ползти сквозь туман. Около половины шестого я разглядел перед машиной нечто похожее на фигуру человека. Я попросил водителя остановить машину, открыл дверцу, вышел и сразу утонул в тумане. Меня одолел сильный кашель, такой, что перед глазами поплыли радужные круги. Я судорожно пытался сделать вдох, но не мoг. Вдохнул я уже лежа на земле и почувствовал на себе чей-то взгляд. Машины не было видно. Фигура — то ли девочка, ли старушка, понять было трудно — склонившаяся надо мной, сказала, что я в Бртайблы.
Девочка-старушка помогла мне встать и, поддерживая, повела куда-то. Шатаясь и спотыкаясь, мы добрели до сельской гостиницы, где уже лежала заявка на мое проживание. Должно быть, здешние туманы и сырость обладают целебными свойствами, подумал я, прислонясь к мокрому дверному косяку. Несомненно целебными, пытался убедить я себя, надеясь самовнушением облегчить дыхание.
Шаркая ногами, появилась девочка-старушка в дождевике с капюшоном на голове.
— Kхе-кхе, так это, значит, вы и есть, — проскрипела она, криво ухмыляясь. Кивком головы она пригласила следовать за ней и заковыляла по шатким ступенькам лестницы наверх.
Мне казалось, что я вот-вот упаду. Мною овладело полное безразличие. Oт усталости и от неурядиц, свалившихся на меня, я был начисто опустошен. Сейчас я видел себя как бы со стороны, также отчужденно, как и хозяйку, один вид которой, будь я в нормальном состоянии, не вызвал бы у меня ничего, кроме отвращения. В полубреду я ощущал, что кто-то ведет меня, словно марионетку, и я непроизвольно ощупывал темя, пытаясь ухватить невидимую нить. Я с трудом переставлял ноги, и каждый мой шаг сопровождался внутренним возгласом: «Ну дела! Ну дела!».
Наверху хозяйка открыла дверь комнаты, что располагалась в самом конце коридора. Я вошел, но ничего не увидел; раскисший кусок обоев, висевший над дверью, прилип к моему лицу.
— Так, — сказала хозяйка, отдирая полотнище от моего лица. — Вот, возьмите, — добавила она и бросила на стол ржавый ключ.
— Пожалуйста, принесите мне теплого молока, — прохрипел я и рухнул на влажную постель. Силы покинули меня. Знобило от холода. В голову не приходила ни одна, даже самая ничтожная мысль.
Уже месяц, как я валяюсь на кровати, окутанный сырой мглой. Мое тело покрылось липкой коркой. Мне не хочется вставать, да я и не могу, потому что ко всему я еще и пьян. Да, пьян. Первые дни я держался. Бесполезно. Ничего, кроме можжевеловой водки здесь пить нельзя; молоко отдает дегтем и вызывает тошноту, яйца с белым желтком вкусу напоминают штукатурку. Поэтому я начал пить можжевеловку.
Загадочное место! Некоторое время я еще надеялся, что все прояснится и, как в сказке, переменится к лучшему, но ничего не менялось, кроме меня. Я совсем обессилел, был окончательно подавлен и не способен уже что-либо предпринять.
Я позвал хозяйку.
— Прошу вас, вызовите врача. Мне плохо, — попросил я.
Хозяйка долго и внимательно смотрела на меня, потом покачала головой и сказала:
— Врач не придет, кхе-кхе.
— Почему?
— Сюда врачи не ходят.
— Как так? Здесь что, никто не болеет и не нуждается помощи?
— Болеют. Кхе-кхе. Помощи нет. Был бы врач — так сам бы болел, а болел бы — помогать не смог бы, да и ему бы никто не помог. Так что, врач нам не нужен.
— А как же вы тут живете? Хоронить, знаю, не хороните; на кладбище народу всего ничего…
— Правда ваша, — оживилась хозяйка. — На кладбище нас раз-два и обчелся. Там те, кто замешкался, кхе-кхе. Умирать-то здесь никто не хочет. Жить-то мы тут еще живем, привыкли, кхе-кхе, от рождения, но умереть хочется на солнышке, в сухости, чтоб хоть напоследок порадоваться теплу. Потому как почувствуем, что пора в путь — а мы-то уж это, ой-ей как чувствуем, — так дня за два до срока уезжаем. Кхе-кхе. A замешкался — останешься здесь, на кладбище, а может и нет, потому как грунтовые воды все сносят. Кхе-кхе. Мой-то уехал пятнадцать лет назад. Теперь вот я собираюсь, – она медленно обвела глазами комнату. — Жалко бросать. Жалко. Хоть и жалеть-то осталось недолго.
— А как же я?
— Вы, как я на вас погляжу, замешкались. Оно и понятно, вы ведь не здешний. Кхе-кхе.
Через неделю она собралась в путь. Мы тепло попрощались. Она поставила у кровати семь бутылок можжевеловки.
— Больше нет, да вам больше и не понадобится, — сказала она, целуя меня в лоб.
За последние 20 лет это была первая и, видимо, последняя женщина, которая поцеловала меня, и которую поцеловал я. В лоб. Прежде я избегал поцелуев, потому что знал: поцелуи, вместе с так называемой любовью несут в себе опасность заражения, и я рассматривал их как проявление человеческой слабости.
Она поцеловала меня еще раз и ушла. Когда я вспоминаю о ней, мне становится грустно. В остальном же мне значительно лучше. Я чувствую, как понемногу избавляюсь от болезни под названием «Я и мое здоровье». Вокруг меня благоговейная тишина, такая, что я слышу, как где-то внизу катит свои воды вечная Лета и уже ощущаю легкое покачивание на ее волнах.
Иван Вискочил
Перевод Александра Драгомирова
