Иван Билибин: 150 лет строгого режима без права персоналки

Почему 150-летие Ивана Билибина оказалось богато мероприятиями, но бедно большим музейным высказыванием, и что Россия на самом деле должна художнику, который сначала придумал для неt сказочный образ, потом нарисовал республиканского орла, уехал от большевиков, вернулся в СССР и умер профессором в блокадном Ленинграде.

.

16 августа Ивану Яковлевичу Билибину исполнилось бы 150 лет, и Петербург, если судить по музейному календарю, дату не пропустил: Российский этнографический музей показывает более двухсот предметов из собранной художником коллекции, Музей Академии художеств провел выставку «Стальная линия Ивана Билибина», Научный архив Академии опубликовал к юбилею замечательный корпус документов, Гознак отреставрировал все 36 оригинальных билибинских иллюстраций из собственного собрания, Русский музей посвятил Билибину часть большой программы «Дня Летнего сада», в Ивангороде после трехлетней реконструкции открылась новая экспозиция музея с крупнейшим собранием его работ, в Москве на Арбате выставили 32 стенда, рассказывающих главным образом о шестнадцати эмигрантских годах художника, затем эту выставку намерены отправить в Париж и Каир. Получается юбилей вполне обстоятельный, географически обширный и даже международный.

И все же именно обилие этих мероприятий обнаруживает странную лакуну: большой выставки, после которой можно было бы сказать, что Россия в 2026 году заново увидела Билибина целиком, не произошло. Есть Билибин этнографический, есть академический, есть эмигрантский, есть сказочный, есть билибинский Гознак, есть великолепный Ивангород, но нет той национальной ретроспективы, которая соединила бы в одном пространстве художника «Мира искусства», исследователя Русского Севера, реформатора книги, театрального декоратора, политического карикатуриста, автора орла 1917 года, белого эмигранта, парижанина, возвращенца, советского профессора и блокадника. Более того, нынешняя программа Русского музея делает отсутствие такой выставки особенно заметной, потому что музей именно в 2026 году показывает, как выглядит юбилей, когда ему придают федеральный масштаб: выставка Петра Кончаловского к тем же 150 годам собрала около 170 произведений из фондов Русского музея, 18 ведущих институций и семи частных собраний, была открыта министром культуры и заявлена самим музеем как крупнейшая в России юбилейная ретроспектива художника.

Вопрос поэтому не в том, забыли ли Билибина. Его как раз помнят очень хорошо. Вопрос в том, почему художника, который сделал для визуального самоописания России, вероятно, больше, чем многие значительно более официально чествуемые мастера, страна вспоминает в основном по ведомствам: этнографы отвечают за этнографа, Академия — за профессора, Гознак — за собственные листы, Ивангород — за собственное собрание, а главный музей русского искусства оставляет в центре юбилейного года место для других героев.

• Иван Билибин. Иллюстрация к “Сказке о царе Салтане”

.

Русь по Билибину

То, что сделал Билибин, довольно трудно оценить, пока мы продолжаем считать его просто очень хорошим иллюстратором сказок, потому что в действительности в конце XIX — начале XX века он участвовал в создании того визуального стандарта, который спустя столетие принимается уже не за индивидуальную манеру художника, а едва ли не за естественный внешний вид «русскости». Когда современному дизайнеру требуется обозначить сказочную или допетровскую Русь, на поверхность почти автоматически выходят билибинские признаки — горизонтальные полосы леса, декоративно расчерченная архитектура, тяжелая рамка, орнамент, узорные одежды, определенная пластика коня, птицы, терема и корабля; самое значительное достижение художника состоит, возможно, именно в том, что авторская система перестала выглядеть авторской и превратилась в культурный рефлекс.

Но этот рефлекс был построен на весьма серьезной исследовательской работе. В 1902 году Билибин как корреспондент Этнографического отдела Русского музея отправился к тверским карелам, а в 1902–1904 годах по поручению того же отдела работал в Вологодской, Архангельской и Олонецкой губерниях, изучая церкви, часовни, колокольни, мельницы, крестьянские дома и интерьеры, фотографируя архитектуру, костюм и людей, и одновременно собирая вещи. Только из его северных экспедиций в музей поступило более 420 этнографических предметов, причем основную часть составляли приобретения в Каргопольском уезде; еще две ранние коллекции тверских карел насчитывали 74 предмета. Позднее его рисунки и фотографии использовались в научных изданиях, в 1904 году в «Мире искусства» вышла статья Билибина о народном творчестве Русского Севера, а в 1911-м на Всероссийском съезде художников он выступал с докладом о русском деревянном зодчестве.

Отсюда понятна и нынешняя выставка Этнографического музея «Верните нам наши узоры!»: более двухсот предметов, среди которых костюмы, кокошники, женское рукоделие, пряничные доски, туеса и предметы быта, позволяют увидеть, из какого реального материала Билибин собирал впоследствии свою сказочную Россию. Это, пожалуй, один из самых содержательных проектов нынешнего юбилея, потому что он возвращает произведениям Билибина источник и тем самым разрушает довольно снисходительный стереотип «художника детской книжки».

С художественной точки зрения Билибин совершил здесь операцию, которую спустя сто лет назвали бы работой с национальной идентичностью: он взял чрезвычайно разнообразную, локальную, далеко не всегда нарядную культуру Русского Севера, отобрал из нее наиболее выразительные формы, соединил с древнерусской книжностью, лубком, модерном и современной полиграфией и вернул обществу уже не набор этнографических подробностей, а законченную систему образов.

В одной из своих статей он полагал, что художник, действительно усвоивший народное искусство, сможет стать «прямым продолжателем русского национального творчества»; применительно к самому Билибину эта довольно самоуверенная формула оказалась почти буквальным прогнозом.

.

Сказка как система

В 1899–1902 годах Экспедиция заготовления государственных бумаг, будущий Гознак, издала отдельными выпусками шесть русских сказок с билибинскими иллюстрациями, начиная со «Сказки об Иване-царевиче, Жар-птице и о сером волке» и продолжая «Василисой Прекрасной», «Царевной-лягушкой», «Марией Моревной» и другими текстами. Именно эти небольшие издания принесли молодому графику широкую известность, но их значение заключалось не только в картинках: Билибин относился к книге как к единому организму, продумывая рамки, заставки, инициалы, шрифт, соотношение изображения и полосы, то есть занимаясь тем, что сейчас назвали бы комплексным книжным дизайном. Гознак хранит 36 оригинальных эскизов этой серии и к нынешнему 150-летию провел их полную комплексную реставрацию.

Но книжкой дело не ограничивалось: с 1907 года Билибин систематически работал для театра, создавая декорации и костюмы, его русская визуальная система экспортировалась вместе с русской оперой и балетом, появлялась в Париже и других европейских столицах, в постановках Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского, Стравинского; тем самым он участвовал уже не только во внутреннем создании «русского стиля», но и в его международной репрезентации. Русская культура начала XX века продавала Европе не исключительно музыку Дягилева, Римского-Корсакова или Стравинского — она продавала еще и образ России, а Билибин был одним из архитекторов этого образа.

• Иван Билибин. Иллюстрации к сказке “Василиса Прекрасная”

.

Орел без короны

Политическая биография Билибина делает его еще менее удобным для юбилейной упаковки, потому что в ней не получается найти одну последовательную идеологическую линию. Он рисовал сатирические работы в революцию 1905 года, сотрудничал с «Жупелом» и «Адской почтой», то есть к безусловным апологетам самодержавия не относился, а после Февральской революции вошел в Особое совещание по делам искусств при Временном правительстве.

Тогда же возник знаменитый двуглавый орёл без корон, скипетра и державы. Художник опирался на орла печати Ивана III: крылья опущены, земельные гербы и всадник отсутствуют, регалии императорской власти сняты. В сущности, Билибин решал первую в новой России задачу ребрендинга государства: требовалось сохранить историческую узнаваемость символа, одновременно удалив из него политическое содержание рухнувшей монархии.

Через три четверти века этот сюжет получил продолжение на российских деньгах. В начале 1990-х двуглавый орел без корон появился на монетах Банка России, и его традиционно называли «билибинским». Созданный художником для несколько месяцев существовавшей республики знак пережил и ее, и Советский Союз, а затем вернулся в государственный визуальный оборот уже в другой России.

.

Россия на экспорт

После Февраля наступил Октябрь, которого Билибин не принял. Осенью 1917 года он покинул Петроград, оказался в Крыму, затем вместе с отступавшей антибольшевистской Россией добрался до Новороссийска и в феврале 1920 года на пароходе «Саратов» отправился в неизвестность; путь привел его в Египет, где после лагеря беженцев он обосновался в Каире, а в 1925 году — в Париже.

На этом месте из него очень легко сделать современную политическую икону — эмигранта, проголосовавшего ногами против советской власти, — если только не дочитать биографию до 1936 года. Потому что в середине 1930-х Билибин принимает советское гражданство, выполняет для советского полпредства в Париже панно «Микула Селянинович», получает разрешение на возвращение и 16 сентября 1936 года на государственный счет прибывает на советском теплоходе «Ладога» в Ленинград. В автобиографии он объяснял решение чрезвычайно определенно: «я понял всю ошибку пребывания русского художественного деятеля на чужбине».

Поэтому Билибин плохо пригоден как для советской житийной схемы, так и для антисоветской. Он покинул большевистскую Россию и затем добровольно вернулся в сталинский Советский Союз; прожив шестнадцать лет в Каире и Париже, он пришел к выводу, что русский художник без России теряет не только место жительства, но и естественную среду собственного искусства.

.

Профессор из Парижа

19 сентября 1936 года Билибина приняли во Всероссийскую Академию художеств, где он стал преподавать книжную графику; в 1939 году академический совет ходатайствовал о присвоении ему профессорского звания и степени доктора искусствоведения без защиты диссертации, ссылаясь на масштаб творческой работы и исключительную эрудицию, а Высшая аттестационная комиссия утвердила эти решения.

Его педагогические документы показывают, что это не была почетная синекура знаменитого возвращенца. Билибин составлял подробные программы мастерской, требовал дисциплины линии, понимания книжной страницы и последовательного перехода студента от технического владения графикой к сложной композиции. В Академию вернулся не только живой классик «Мира искусства», но и носитель дореволюционной школы книжной культуры, который передавал ее уже советскому поколению.

И вот здесь нынешний юбилей Академии начинает выглядеть особенно двусмысленно. С одной стороны, обвинять ее в бездействии невозможно: в музее-квартире Куинджи с 4 декабря 2025 года по 15 марта 2026-го прошла «Стальная линия Ивана Билибина», в программе были лекции, а Научный архив РАХ к самой дате подготовил один из лучших юбилейных материалов, раскрыв личное дело художника и опубликовав документы, без которых сегодня вообще невозможно серьезно говорить о его возвращении и блокаде.

С другой стороны, юбилейная выставка собственного профессора закончилась за пять месяцев до 150-летия и прошла не в парадных пространствах исторического здания Академии, а в камерном музее-квартире Куинджи. Поэтому претензия к Академии заключается не в том, что она Билибина забыла, а в том, что, располагая едва ли не наиболее драматической частью его биографии, не сделала ее центральным событием юбилейного августа.

• Скрин-выдержка августовской афиши Музея Академии художеств:  на 20 августа в НИМ РАХ указана выставка «Телосложение. Законы конструкции. Рисование с оригиналов, гипсов, натуры» (до 13 сентября) и постоянные экспозиции; Билибин в этой афише не указан.

.

Выставка, которой не было

У истории есть еще одна неприятная рифма: большую персональную выставку Билибина готовили при его жизни — она должна была состояться осенью 1941 года, но начавшаяся война уничтожила эти планы. К тому моменту художник вовсе не находился в творческой старости: в 1939–1941 годах он работал над большим циклом «Слово о стольном Киеве и русских богатырях», в котором собирался подвести итог примерно сорока годам изучения народной словесной и изобразительной традиции. Последняя из шести богатырских иллюстраций — «Дюк Степанович» — так и осталась в карандашном контуре.

Есть в этом почти мучительная историческая конструкция: персональная выставка художника срывается войной в 1941-м, а через 85 лет к его 150-летию Петербург снова не получает большой ретроспективы, только теперь уже по причинам значительно менее героическим и значительно более административным.

.

Блокадный Билибин

Последние месяцы Билибина особенно часто пересказывают через эффектную фразу об осажденной крепости, из которой не бегут, однако документы Академии дают историю куда менее афористическую и потому, возможно, более сильную. В августе 1941 года художник действительно отказался от эвакуации, но в сохранившемся заявлении объяснял это не одной героической позой: ему было 65 лет, здоровье было плохим, он страдал повторными воспалениями легких, его пасынок находился на Ленинградском фронте, жена Александра Щекатихина-Потоцкая не хотела уезжать от сына и сама была больна.

Когда обстрелы и бомбежки сделали обычную жизнь в здании Академии невозможной, профессора перебрались в большое сводчатое подвальное помещение и существовали там фактически одной коммуной. Было холодно, голодно и темно, однако Билибин продолжал работать над богатырским циклом; в его записях тех дней появляется почти невероятная для конца 1941 года формула: «Работа продолжается», причем книга о русском эпическом прошлом, по его мысли, должна была выйти после победы.

На Новый 1942 год, когда в академическом подвале собрались оставшиеся профессора, он написал небольшую оду, закончив ее словами: «А то, что будет, — будет свет!». Спустя несколько недель художника не стало. Его похоронили в общей могиле профессоров и сотрудников Академии на кладбище Острова Декабристов, потому что индивидуальные похороны в тот момент были практически невозможны. Лишь в 1960 году на средства Союза художников и Союза архитекторов там поставили гранитную стелу, а в 1976 году, ровно к столетию Билибина, братская могила получила охранный статус объекта культурного наследия регионального значения.

.

Как его помнил СССР

Билибин после смерти вовсе не был вычеркнут из советской культуры как подозрительный эмигрант. Уже в 1952–1953 годах, примерно через десять лет после смерти, прошла первая большая посмертная персональная выставка его произведений, причем география была совсем не камерной: Ленинград, Москва, Киев и Таллин. Затем его наследие последовательно возвращалось в научный и выставочный оборот.

В 1970 году Сергей Голынец подготовил фундаментальный сборник «Иван Яковлевич Билибин. Статьи, письма, воспоминания о художнике» и защитил первое специализированное исследование его наследия; работа опиралась не только на известную графику, но и на систематизацию семейного архива, музейных и зарубежных собраний и воспоминаний современников.

В 1976 году, к столетию со дня рождения, Государственный центральный театральный музей имени Бахрушина в Москве провел юбилейную выставку произведений Билибина, уделив особое внимание театральному наследию; в следующем, 1977 году в Ленинграде состоялась совместная выставка Ивана Билибина и Александры Щекатихиной-Потоцкой, к которой вышел отдельный каталог, а затем в Ленинграде проводились новые показы его работ в 1978–1980 годах.

Особенно любопытно, что в том же 1976 году отмечали и столетие Петра Кончаловского: его юбилейная выставка открылась в Москве в залах Академии художеств СССР. Через ровно пятьдесят лет история повторилась своеобразно: и Билибину, и Кончаловскому снова по 150, но теперь именно Кончаловский получает в Петербурге крупнейшую национальную юбилейную ретроспективу с 170 произведениями, восемнадцатью музеями, частными собраниями, федеральным Министерством культуры и крупным банковским спонсором, тогда как Билибин остается распределенным между несколькими хорошими, но автономными проектами.

.

Юбилей по ведомствам

Если составить юбилейный баланс без заранее заданного обвинительного вывода, он окажется далеко не пустым. Этнографический музей впервые столь масштабно показывает материальную основу билибинского русского стиля — более двухсот предметов; 16 августа там прошла специальная программа с экскурсиями, мастер-классами и лекционно-концертной частью.

Гознак восстановил все 36 находящихся у него оригинальных сказочных листов, показывает их в Петропавловской крепости и тем самым сделал, возможно, самое долговечное из всех юбилейных дел: выставка закроется, а отреставрированные произведения останутся.

Ивангород, где благодаря семье художника сформировалось крупнейшее монографическое собрание Билибина и Щекатихиной-Потоцкой, после трехлетней реконструкции открыл обновленный музей буквально накануне дня рождения, 15 августа; это уже не временная акция, а новая постоянная инфраструктура памяти.

В Москве Фонд наследия русского зарубежья, Дом русского зарубежья и Ивангородский музей открыли на Арбате выставку «Иван Билибин. География судьбы. Путь художника»: шестнадцать лет эмиграции разложены на 32 уличных стенда, после Москвы проект предполагается показать в Париже и Каире — двух главных иностранных городах его биографии.

Научный архив РАХ сделал то, что обычно бывает незаметнее выставки, но для историка ценнее: опубликовал документы, благодаря которым биография Билибина перестает состоять из пересказываемых десятилетиями легенд и начинает говорить собственным голосом.

.

Русский музей — в стороне

Основная претензия к Русскому музею должна формулироваться максимально точно. Русский музей Билибина не игнорирует, знает его, хранит значительное количество его произведений, использует их в тематических проектах, вспоминает его блокадную судьбу и участвует в юбилейных программах.

Но Русский музей — не просто еще одна петербургская выставочная площадка. Он является национальным музеем русского искусства, а история Билибина институционально связана с ним еще и потому, что именно Этнографический отдел Музея Александра III отправлял молодого художника в экспедиции, результатом которых стали сотни музейных предметов и значительная часть его художественной системы. Большая ретроспектива здесь выглядела бы не юбилейной вежливостью, а возвращением собственной истории.

Тем более в 2026 году сам Русский музей предоставляет почти лабораторный материал для сравнения. Помимо крупнейшей выставки Кончаловского, он провел отдельную выставку «Степан Эрьзя — скульптор мира. К 150-летию со дня рождения»; то есть юбиляр того же 1876 года получает собственное монографическое музейное пространство. Вопрос не в том, заслуживает ли Эрьзя выставки — безусловно заслуживает, — а в том, почему Билибин, чье влияние на массовую визуальную культуру страны трудно даже измерить, остается без сопоставимой по статусу ретроспективы.

.

Каждый взял своего

Самое простое объяснение оказывается, вероятно, наиболее убедительным: Билибин неудобен не потому, что его политическая биография кого-то пугает, а потому, что он плохо помещается в институциональные ящики.

Для отдела графики он автор книги; для Этнографического музея — собиратель Русского Севера; для театрального музея — сценограф; для Гознака — великий художник полиграфии и автор оригиналов, созданных по заказу Экспедиции; для историка революции — автор новой государственной эмблемы и эмигрант; для Дома русского зарубежья — русский парижанин; для Академии — профессор; для истории Ленинграда — блокадник; для Банка России — автор одного из предшественников эмблемы, десятилетиями присутствовавшей на российских деньгах.

Каждый получает своего Билибина, и каждый вполне добросовестно показывает именно его. В результате действует довольно известный бюрократический парадокс: чем больше ведомств могут обоснованно считать фигуру своей, тем выше риск, что никто не сочтет себя ответственным за целое.

• Иван Билибин. Черный всадник. Иллюстрация к сказке “Василиса Прекрасная”

.

Больше юбилея

Россия за это время несколько раз меняла государственный строй, символы, официальные художественные доктрины и само представление о национальном искусстве, однако билибинская Василиса продолжала оставаться Василисой, его Жар-птица — Жар-птицей, а построенная им сказочная Русь пережила политические режимы значительно спокойнее, чем сам художник.

В этом, вероятно, и заключается ответ на вопрос, сколько Билибин сделал для России: не меньше, чем требуется человеку, чтобы перестать быть просто автором произведений и стать одним из создателей языка, которым страна изображает собственное прошлое.

По количеству событий 150-летие Билибина нельзя назвать забытым. Не произошло другого — не возникло единого события, которое подняло бы все эти хорошо выполненные ведомственные работы на уровень национального высказывания. В 1952–1953 годах Билибина показывали сразу в четырех столицах и крупных культурных центрах СССР; к столетию театральный музей делал юбилейную выставку, через год в Ленинграде выходил отдельный выставочный каталог; сегодня же, когда архивы открыты значительно шире, эмиграционная часть биографии перестала быть запретной, а музейная логистика несопоставимо богаче, юбилей оказался одновременно более насыщенным и более раздробленным.

Вероятно, именно здесь проходит граница между празднованием даты и историческим переосмыслением фигуры. Дату Россия отметила, причем местами очень достойно; Билибина как целое явление русской культуры первой половины XX века она пока еще не собрала.

И, пожалуй, в этой ситуации особенно странно звучит последняя блокадная работа художника, который зимой 1941–1942 года в подвале Академии, среди холода, голода и разрушающегося города продолжал свой цикл о русских богатырях, потому что был уверен: книга все равно понадобится после войны. У него практически не оставалось физических сил, но сохранялась удивительная уверенность в продолжительности культуры, превосходящей продолжительность отдельной человеческой жизни и даже отдельного государственного строя.

Через восемьдесят четыре года после его смерти эта уверенность полностью оправдалась: билибинские книги печатаются, билибинские образы узнаются без подписи, собранные им северные вещи стоят в музейных витринах, созданный им тип орла вошел в историю российской государственной символики, его рисунки реставрирует Гознак, а сам художник снова путешествует — теперь уже выставочными стендами — между Петербургом, Москвой, Парижем и Каиром.

Не оправдалось пока только одно: художник, который сумел соединить в одной биографии Российскую империю, революцию, эмиграцию, Советский Союз и блокадный Ленинград, все еще ждет выставки, способной соединить самого Билибина.

Алексей Шолохов

На заставке: портрет Билибина работы Бориса Кустодиева. 1901. Государственный Русский музей