Меньше всего хочется приводить факты биографии Анатолия Заславского, ушедшего 15 июля, перечислять выставки и называть музеи, где хранятся его картины. За годы общения с Заславским создавалось ощущение, что его больше интересовал процесс создания картины, чем конечный результат. Возможно, это ошибочное впечатление.
Любому настоящему художнику важно общественное признание. Но Анатолий Савельевич не отделял жизнь от творчества. Собственно занятия живописью и были его жизнью, обязательной часть которой были знаменитые «понедельники» в мастерской Заславского для знакомых и незнакомых художников, его кураторство выставок в галерее «Сети» и других местах.
Город 812 старался отслеживать выставки, где Заславский был главным персонажем – автором или куратором (соавтором): см. тут, тут, тут и тут.
В мае-июне 2026 года в Петербургском союзе художников проходила выставка «Времена не выбирают». Там, в скромном зале на четвертом этаже, был показан портрет Заславского, созданный Анной Иконниковой. Возможно, он стал последним портретом Заславским.
***
Три года назад автор записал большое интервью с художником. Часть его не была опубликована. Вот она.
– Анатолий Савельевич, вы окончили Мухинское училище. Поступили с первого захода?
– А окончил со второго.
– Как это произошло?
– Начну с того, что до сих пор испытываю восхищение перед своим выбором Мухинского училища. В средней художественной школе я достаточно «наакадемился». В училище нам с самого начала внимательно и настырно внушали, что, в отличие от академического рисования, монументальная живопись – не создание иллюзорного пространства как у Шишкина или Айвазовского, а построение реального пространства храма и дворца. Мы делали копии с изображений древнегреческих и римских фресок, ездили копировать фрески Дионисия в Ферапонтов монастырь
Я понял тогда, что глубина переживания пространства создается не иллюзией, а глубиной переживания цветных отношений. Истинное рисование заключается в том, чтобы объект так расположить на плоскости, чтобы чувствовалась его живая пластичность, как это видно на примере нарисованной фигуры девушки на помпейской фреске.
Это было время абсолютной свободы – хрущевская оттепель, 1959 год. Представьте себе. Ничего нельзя ни читать, ни смотреть. И вдруг все можно.
– У кого вы учились?
– Тогда в Мухинском училище было две мастерских монументальной живописи – Глеба Савинова и Анатолия Казанцева. Савинов был потомственным художником, олицетворял связь с высокой культурой, его отец в 1920-е годы позвал преподавать в Академию художеств таких разных мастеров как Петров-Водкин, Осьмеркин, Кардовский. Сам Глеб Савинов учился у Осьмеркина.
Казанцев, к которому я попал, стал монументалистом случайно, он был соцреалистом, больше интересовался своим автомобилем «ЗИМ». Был уверен, что высшее достижение монументальной живописи – эпоха барокко, Тьеполо.
Обе учебные мастерские располагались рядом. Помню, как Савинов ставил обнаженную модель на фоне невиданной яркости драпировки, украшенной цветами. Казанцев предпочитал установить пожилую одетую даму и рядом с ней девушку в оборванном платье. Надо было изобразить как мать сочувствует дочери.
В моем же понимании стенная живопись – это, в первую очередь, пятно, линия, цветные и тональные отношения, всё, что присуще ее величеству плоскости. Внушал Казанцеву, что есть еще Пикассо, Матисс, древнерусская иконопись и раннее Возрождение с его чувством пластического пространства. Казанцев в это не врубался. Я его обучал, мы даже дружили какое-то время. Но когда я разложил живопись в почти абстрактную картину он заметил: «Толя вы же никогда ничего не заработаете и вообще вам оторвут…». Он ошибся: после диплома, работая в Художественном фонде, я благополучно получал заказы на росписи и мозаики для школ и детских садов. Мне дали ленинградскую прописку, чтобы я мог этим заниматься. Иногда работал для колхозных ДК. Были интересные командировки в Томск, в саратовскую глубинку, в другие места. Кстати, эскизы у меня принимал тот же Казанцев. Заказчики не вмешивались в работу комиссии. Если она одобряла эскиз, то они тут же выкладывали деньги.
– Вы не пояснили про окончание Мухинского училища?
– Дипломной работой стал эскиз росписи для школы – трубящие пионеры, летящие красноармейцы с флагами. Искренняя такая работа. Пионеры напоминали иконописные лики Джотто.
– Пионеры не понравились педагогам?
– Еще смешнее. В этих фигурах увидели семитские черты и меня заподозрили в антисоветчине. Работу не приняли. Это был уже 1965-й, оттепель закончилась. Казанцев просил за меня Евсея Моисеенко, председателя Государственной экзаменационной комиссии. У нас был декан Кирилл Иогансен, невероятно породистый красавец-мужчина, он ходил по училищу в шикарном костюме. С толстым цанговым карандашом, который он непрерывно вынимал из кармана. У меня был дядя хирург, который лечил Иогансена, он пошел объясняться: надо, чтобы мне «из-за болезни» перенесли защиту на осень.
– Они договорились?
– Да. И тогда я решил доказать, что не верблюд, а истинный советский художник. За лето сделал картон с эскизом росписи в натуральную величину и собрал его по частям с Молодежном зале училища. Но Иогансен снова был недоволен. Между нами состоялся такое диалог: «Опять «идиотиков» нарисовали? – А вы Джотто любите? – Но он же был давно. – А я думал, что есть вечные ценности. – Да как вы, недоученный студент, смеете рассуждать о вечных ценностях». И ушел оскорбленным моим ничтожеством.
Осенью комиссия поставила меня три с минусом. Потом меня преследовала слава изобразителя еврейских детей. Она прекратилась неожиданно.
– Каким образом?
– В очередную компанию по борьбе с пьянством. Работал над росписью в школе на Стремянной улице, мы там с приятелем выпили и переходили Невский, что-то я ему доказывал, возникли ораторские необходимости. Тут же подъехала милиция и меня увезли в вытрезвитель. Приятеля не взяли, видимо, план на мне выполнили.
Потом в Художественный фонд пришла бумага, точнее куча бумаг: штраф, счет на оплату услуг, протокол о нарушении общественного порядка в городе и т.д. И вот мне выговаривала начальница отдела кадров: «Заславский, вы же хороший рисовальщик, как можно было столько раз попасть в вытрезвитель». Тогда впервые узнал, что я хороший рисовальщик. После вытрезвителя подозрения в моей неправедности исчезли.
Борис Вадимов
