По Петербургу продолжает свое триумфальное шествие представление новой книги Дмитрия Травина «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи”?». Это уже вторая работа на тему 70-х, предыдущая называлась «Как мы жили в СССР» и сопровождалась не меньшим успехом.
Для начала, попытаюсь объяснить, что создает популярность сочинений, обращающимся к рассмотрению брежневских лет, названных во время горбачевской перестройки «эпохой застоя». С одной стороны, доживают свою жизнь семидесятники (шестидесятников уже почти не осталось). Травин относит к ним «тех, кто появился на свет в 1950-1960-х гг. и вошел в сознательную жизнь в эпоху брежневского застоя, то есть примерно в интервале между завершением хрущевской оттепели (1965-1968) и началом горбачевской перестройки (1985-1988)». Им просто интересно, что пишут об их временах – временах их детства, юности и молодости. Они их хорошо помнят.
С другой стороны, есть интерес и среди «непомнящих». Его можно обозначить так: а было ли тогда примерно так как сейчас? Понятно, такой вопрос не мог возникать у молодых 90-х и даже начала 00-х, когда почти всем казалось, что прошлое не возвращается. Твори, выдумывай, пробуй!
Как твердый семидесятник (1956 г.р.), начну с периодизации. Травин (1961 г.р.), на мой взгляд, несколько «омолодил» семидесятников – они заканчиваются если не ровесниками автора книги, то, в крайнем случае, людьми на год-два моложе. Нужно, как минимум, закончить школу при Брежневе и еще после этого пожить хотя бы года два (отслужить в армии, отучиться на первых двух курсах в институте). Родившиеся в 1963 г. и окончившие школу в 1980 г. сюда пусть краем, но попадают. Брежневские же «школяры» не вдохнули эпохи, не говоря уже о более молодых.
Книга – объемная, почти 500 страниц! За один день не одолеешь. И центральный ее сюжет вынесен в заголовок. Пусть в образной форме, но речь идет о серьезной проблеме: что лежало в основе переворота конца 80-х-начала 90-х гг.: неудовлетворенная любовь к свободе или такая же любовь к благам, которые составляли круг потребления граждан капстран (условная колбаса). Книга обсуждалась в Международном центре социально-экономических исследований – «Леонтьевском центре» (Санкт-Петербург). И при обсуждении у меня вышел спор с постоянным автором журнала Город-812 Даниилом Коцюбинским. Он был на стороне свободы, я – на стороне «колбасы».
Удивительная вещь, в постоянной полемике Коцюбинского с Травиным об истории России и человечества в целом, мне гораздо ближе позиция первого. Тогда как в данном конкретном случае – второго. Он выдвинул концепцию «трех К»: коммунизм, конформизм, коллективизм. Первые советские поколения характеризовались приверженностью всем трем одновременно. Шестидесятники утрачивали ортодоксальный конформизм (Ленин – хороший, Сталин – плохой). Невдомек им было, что отказываясь от Сталина они отказываются от коммунизма вообще, ибо их воображаемого «социализма с человеческим лицом» не бывает. Поэтому их нельзя назвать безоговорочными коммунистическими конформистами.
За семидесятниками Травин оставляет один голый конформизм. С конца 60-х гг. люди постепенно, но массово деидеологизировались, а если вступали в КПСС, то чисто из карьерных соображений. Автор книги честно говорит о собственном таком шаге как исключительно корыстном поступке. Автор статьи может его в этом поддержать. КПСС была не партией, а привилегированным сословием, не будучи членом которого нельзя было получить доступ к ряду профессий и должностей. Мы оба были «попами марксистского прихода» – преподавателями кафедр политической экономии. Для нас пребывание в этой «партии» было непременным условием занятости.
Травин на протяжении большей части книги показывает, как советские люди жаждали прильнуть к разным манящим их с Запада благам, шли ради этого на разные ухищрения. Правда, автор больше сосредоточился на выезжающих заграницу и уделил куда меньше внимания тем, кто никуда не выезжал (хотя бы как тот герой песни Высоцкого, который «закончил ковку и два плана залудил»), да и в мыслях, как правило, не держал такой возможности. По всей видимости, у него личный опыт добывания благ внутри системы тотального дефицита был невелик. Я бы мог об этом сказать много (как сын преподавательницы Института советской торговли), но как-нибудь потом. Все-таки пишу о книге Травина.
В ней же, в целом, хорошо показано, каким магнитом был западный образ жизни для советской публики. Руководство КПСС совершило главную ошибку: открыло окно в Париж. Не как в фильме нынешнего иноагента Мамина. Но шторы распахнуло. Французские фильмы шли один за другим. И советский кинозритель следил не только за сюжетом: наряды, автомобили, дома и пр. атрибуты тамошней жизни были не менее, если не более привлекательны. Советская цензура следила, чтобы в фильме не мелькнули некоторые нежелательные части женского тела, а надо было вычищать не их, а все, что их прикрывало. Впрочем, тогда и от фильмов бы ничего не осталось.
В книге описан личный опыт начинающего лектора общества «Знание». Выпало ему читать лекцию в женском коллективе об общем кризисе капитализма. По теме, за которую никто не брался. Так коллектив жаждал рассказа под этой маркой о капитализме, и, особо оживился, когда речь дошла до нравственных пороков («эскалации секса», как выразился лектор). Но лектор был несведущ и не удовлетворил желания несознательной аудитории.
Если более серьезно, то готов вспомнить собственный опыт чтения лекций по линии этого же общества в перестройку. Разумеется, о светлых перспективах перестройки, которая наполнит прилавки. Что касается прилавков, то эта часть шла на ура, хотя измученные дефицитом люди хотели иметь изобилие при тех же «социалистических» ценах. Когда же речь заходила о свободах, то энтузиазма не было. Особенно в рабочих коллективах. Приходилось защищать гласность и свободные выборы демагогическими ссылками на то, что без них 30 сортов колбасы в свободной продаже не будет. Травин прекрасно охарактеризовал эти настроения словами «демократия в нагрузку».
Отметил бы в книге и такую сильную сторону, как показ того, что устремление к «колбасе» захватило и руководящие верха. Разумеется, колбаса (и далеко не только она) у них была из спецраспределителей. Но эти люди жаждали гораздо большого. Того, что чуть позже назвали обменом власти на собственность. В этом плане в книге есть замечательный маленький эпизод. Речь идет о визите секретаря ленинградского обкома КПСС на скромную дачу к «простому смертному». Запомнились его слова: «Хорошо вам, земля своя. Я-то “грядку” мигом потеряю, если переведут на другую работу».
Деоидеологизация шла с самого верха. Можно сказать, что возглавил ее незабываемый Леонид Ильич Брежнев («двубровый орел»). Травин называет его «первым новым русским». Описывает его сибаритские привычки. И его полное незнание учения Карла Маркса. «Комми номер 1», как называли наших генсеков в США, оказался не совсем комми.
В итоге и верхи, и низы сошлись в своем общем стремлении к «колбасе», которое и легло в основу революции 1991 г. Только колбасу народ получил лет этак 10 с лишним спустя, когда она не только заняла свое место на прилавках, но и массы обрели достаточную покупательную способность, обзаведясь импортными автомобилями, компьютерами, телевизорами и бытовой техникой. Номенклатура же план перевополнила. И по срокам, и по наполнению. Главное же, власть не пришлось обменивать на собственность, последняя органически вросла в первую. Старая форма рухнула, но глубинная сущность осталась и закрепилась в новых формах.
Вернемся к проблеме демократии и рынка. Могу солидаризироваться с заключением автора: «Рынок в итоге прижился (хоть и был многократно обруган), поскольку всем ясно, зачем он нужен. Демократия же не прижилась, поскольку, попробовав ее на вкус, народ стал плеваться, а об ее полезных свойствах никакого представления не имел». И далее: «Избиратель, проголосовавший разок-другой, а потом обнаруживший, что демократия не имеет ничего общего с народовластием, выбросил ее в помойку, как выбрасывал ту дрянь, входившую в продуктовый набор, которую есть было невозможно».
Что касается свободы. Да, разумеется, были устремленные к ней. Прежде всего, часть творческого люда. Однако это не массы, а «отщепенцы», какими бы не были многочисленными митинги в 1989-1991 гг. Уже к середине 90-х гг. народ стал мечтать о «совке», о чем свидетельствовали все опросы общественного мнения. И даже в счастливые нулевые и начало десятых насытившийся народ вспоминал брежневский социализм как лучшее время.
Итак, яппи победили хиппи; общество потребление взяло вверх над коммунистическим мессианством. Современников, конечно же, более всего интересует вопрос «удастся ли повторить?». Травин в конце пишет про «путинское поколение» и сохраняет оптимизм: «Получить убежденных коллективистов из сложившихся индивидуалистов – это все равно что вырастить цыпленка из яйца, уже использованного для яичницы». Вот только бы эта «яичница» не подгорела окончательно.
Андрей Заостровцев
