12 июня 1991 года наш город вернул себе своё настоящее имя – Санкт-Петербург. 6 сентября 1991 года, т.е. ровно 35 лет назад, это событие было протокольно узаконено на общероссийском уровне.
Историческое имя Города на Неве сохранялось в исторической и культурной памяти все десятилетия существования Санкт-Петербурга под именем «Ленинград».
Моя мама, Софья Александровна Коцюбинская, в 1968 году организовала общегородской школьный конкурс «Ты ленинградец». Один из базовых слоганов этого конкурса звучал так: «Петербург – Петроград – Ленинград». И основная часть вопросов на знание прошлого города, которые задавались школьникам, касалась истории и архитектуры именно дореволюционного Петербурга.
Если мы возьмем любой набор советских открыток, книжных закладок, значков, марок или конфетных фантиков с видами города, то увидим, что 9/10 из них – с изображениями архитектурных и монументальных памятников дореволюционной эпохи, к которым присоединялись – в виде идеологической нагрузки – крейсер «Аврора» и памятник Ленину у Финляндского вокзала.
Таким образом, возвращение городу его исторического имени явилось не столько восстановлением чего-то исчезнувшего, сколько легализацией того, что продолжало жить в памяти и самосознании горожан.
Да, в петербургской летописи навсегда останутся драматические и трагические эпизоды из жизни города, связанные с его ленинградской ипостасью: разгром «ленинградской оппозиции», Блокада Ленинграда, «Ленинградское дело» и т.д. В историю прочно вошел также величайших культурный феномен – ленинградская интеллигенция. Поэтому вычеркивать ленинградскую историю из истории Петербурга ни в коем случае нельзя.
Но то, что город в 1991 году вновь стал называться своим истинными именем, следует рассматривать как нечто легитимное и справедливое. К слову, для меня город вернул себя свое настоящее имя 12 июня 1991 года, когда состоялось общегородское голосование по данному вопросу, а не 6 сентября, когда был издан соответствующий Указ Президиума Верховного Совета РСФСР. На мой взгляд, никто не вправе разрешать или запрещать жителям того или иного города называть его так или иначе.
Одним словом, в той мере, в которой петербургская дореволюционная идентичность сохранялась на протяжении советских десятилетий, она была «подхвачена» и закреплена фактом возвращения городу его исторического имени. Здесь надо пояснить: «возродить» то, что уже умерло, невозможно. Возможно лишь поддержать и развить то, что еще продолжает жить.
Разумеется, та идентичность, которая сложилась у города на Неве по итогам советских десятилетий, во многом отличается от той, что существовала до 1917-1918 гг.
Во-первых, Петербург перестал быть столицей.
Во-вторых, он оказался отрезан от Европы.
В-третьих, по петербургской культуре были нанесены множественные репрессивные удары.
В-четвертых, почти вся городская интеллигенция – социокультурный фундамент и квинтэссенция петербургской идентичности – погибла в Блокаду.
И всё же, на мой взгляд, фермент петербургской идентичности сохранился и продолжает существовать по сей день, ожидая того момента, когда он вновь сможет стать основной нового петербургского культурного расцвета.
Петербургская идентичность – это идентичность его интеллигенции. Так или иначе эта идентичность откладывает формирующий отпечаток и на всех остальных петербуржцев, в итоге обреченных быть либо «немножко интеллигентами», либо «не вполне петербуржцами».
Об интеллигентности очень много и глубоко рассуждал Д.С. Лихачёв, не стану его пересказывать. Замечу лишь, что, на мой взгляд, петербургская интеллигентность складывается из трех основных элементов.
Во-первых, это «архитектурный фундаментализм», то есть фанатичное стремление сохранить исторический центр города в его первозданном виде, страстное неприятие любых «хамских» архитектурных и монументальных вторжений в исторический центр и «небесную линию Невы».
Во-вторых, это общая культуроцентричность, притом не только классицистическая, но и связанная с современными культурными формами.
В-третьих, это тактичность – готовность учесть другого и проявить по отношению к нему предупредительность.
К сказанному я бы еще добавил выработавшийся на протяжении советских десятилетий и закрепившийся в постсоветское время антимосковский ресентимент. В нем смешались обида за те притеснения, которые пережил Ленинград в советскую эпоху, а также неприятие того «московского стиля» (эстетического и этического), архитектурным олицетворением которого явились «сталинские высотки» и вообще сталинская реконструкция Москвы в целом.
Абсолютно уверен, что если бы референдум проводили сегодня, то за Санкт-Петербург высказались бы более 80%, а то и 90% горожан, кроме очень пожилых и очень идейно косных коммунистов. Это примерно как если бы горожанам предложили вернуть магазину «Елисеевский» советское имя “Гастроном № 1”. Кому бы это понравилось? Думаю, почти никому.
Мы были, есть и остаемся петербуржцами. И, думаю, это лучшее, что во всех нас есть.
Даниил Коцюбинский
