Часть III. Страна по имени Дефицит
Детская загадка. Что это такое?
«Длинное, зеленое, колбасой пахнет».
(Ответ: Электричка из Москвы в Ярославль).
.
В предыдущей части речь шла о ситуации в Ленинграде. Пора взглянуть и на страну. И тут прежде сделаю несколько теоретических вставок. Дефицит – это проявление инфляции в условиях административного контроля цен. Он отличается от привычной уже многим ценовой инфляции тем, что создает сословную структуру общества, к нему привязанную. Напомню, что сословие – это социальная группа, за которой закреплены некие привилегии, или же отсутствие таковых при наличии других привилегированных групп. И дефицит создавал привилегии как по вертикали, так и по горизонтали.
Партхозноменклатура обладала наборами привилегий, дифференцированных в соответствии с ее внутренней иерархией. Директору завода полагалось меньше благ, чем министру, первому секретарю районного комитета партии меньше, чем такому же секретарю, но областного. Отоваривалась номенклатура в местах, прозванных спецраспределителями. Не надо думать, что там было (не беру, конечно, политбюро ЦК КПСС) что-то особенное. Ассортимент – хуже, чем в современном сетевом магазине. Но можно регулярно заезжать и брать дефицит. Разумеется, без очереди, ибо людей из очередей туда не пускали.
Однако наряду с вертикальными привилегиями существовали и горизонтальные. И они для нас интереснее. Знаменитый венгерский исследователь экономики дефицита – Янош Корнаи – ввел термин «разноцветные деньги». Я бы поправил покойного классика. Поскольку речь идет о различной товарной наполняемости рубля в руках разных людей, то лучше было бы сказать «разномастные деньги». Или деньги разной весовой категории.
Вспомним вторую часть. Моя мать как доцент Ленинградского Института советской торговли (ЛИСТа) получала 320 руб. И какой-нибудь доцент в Гидромете (или в вузе любого другого города страны без северных и прочих коэффициентов) получал те же 320 руб. Ставки были унифицированы. Тем не менее, если сравнить покупательную способность 100 руб. в руках доцента Гидромета с таковой тех же 100 руб. в руках доцента ЛИСТа, то у последнего она была раза в 1,5, а то и в 2 выше. Поскольку в желании купить палку твердокопченой колбасы первый упирался в пустоту прилавка, а второй через «своего студента» доставал ее из-под прилавка по цене значительно ниже той, которая имела бы место в условиях свободного рынка. Таким же образом зарплата продавщицы в мясном отделе универмага в 120 руб. по покупательной способности была ненамного меньше, чем у какого-нибудь токаря Ленинградского металлического завода, номинально равной 300 руб.
Могут сказать, что я это все о продовольственных товарах пишу. Дело в том, что их человек потребляет каждый день, а вот, например, мебель на всю квартиру приобретает раз или два в жизни. И доступ к прод ценился выше, чем к пром. В ЛИСТе говорили: будет прод, будет и пром. А вот обратное не всегда верно. Промтовары нужны время от времени, но далеко не всегда. Это отражалось и в конкурсе абитуриентов ЛИСТа: на специальность товароведение прод он был выше, чем на товароведение пром.
Однако давно пора к стране переходить. Начну с города Луги, в заречной части которой у нас была дача. Тут я с ранних лет столкнулся с тем, что дефицит в этом райцентре куда острее, чем в Ленинграде. Дело в том, что было директивное распределение продовольствия по стране и она была поделена на 6 категорий. Москва, Ленинград, Сочи относились к I категории. Балтийские республики стояли особняком, их не обижали в этом плане, а совсем наоборот (все-таки кошка знала, чье мясо съела). Неизвестно, к какой категории относилась Луга, но мясом и колбасой мы соседей снабжали регулярно. А позже и сливочным маслом.
В заречной части Луги у ближайшего магазина изредка можно было наблюдать даже не сами очереди, а хранителей очередей. Примерно раз в месяц проходил слух среди местных, что сегодня будет завоз колбасы. Той самой, по 2.90. И еще до открытия формировалась очередь. Но в какие часы привезут – не ясно. А у домохозяек куча дел по дому, многие из них – на работе. И вот за каждым стоящим (хранителем очереди) числилось не менее 7-8 человек за ним занимавших («забивших очередь»). Поскольку все более-менее друг друга знали, то для запоминания занявших не требовалось памяти дата-центра.
И вот – привоз. Все дачники из Ленинграда жались по углам магазина. Какими-то неизвестными науке сигналами хранители собирали тех, кто был за ними. Они мчались со всех сторон. Пока колбаса перемещалась от машины к прилавку, очередь вырастала кратно и заполняла собой весь магазин. В ее возбужденном гуле тонул крик продавщицы: «Полкило в одни руки!». Но собирались семьями.
Эта «картинка с выставки» относилась к концу 60-х – началу 70-х гг. Потом привоз колбасы прекратился. Почти исчезли сыр и сливочное масло. Разве что плавленые сырки оставались. И, наконец, сметана. Она временами, конечно, была, но такой степени разбавленности, что ее при разливке в принесенные покупателями банки легко можно было спутать с молоком.
С конца 70-х гг. нас отличной сметаной снабжал дальний родственник, работавший на местном молокозаводе. Звали его Леонид. Ироничная школьная подруга матери, часто гостившая у нас на даче, называла ее сметаной, которую «Леонид у Леонида украл». У Леонида Ильича. Последний, разумеется, об этом не догадывался. А такое явление как «несуны» было тесно связано с дефицитом. «Неси с завода каждый гвоздь / Ведь ты – хозяин, а не гость». В этом плане работники молокозавода, не говоря уже о мясокомбинате, стояли в иерархии выше, чем абразивного (такой тоже в Луге имелся). В результате последний очень страдал от дефицита рабочей силы, ну а первые почти не страдали (вспоминаем советскую комедию: «мясокомбинат сегодня нарядов не прислал»).
В Луге же мне удалось заработать на дефиците второй раз в жизни (о желе за стояние в очередях см. часть II). В 1967 г. на советские экраны вышла французская комедия «Фантомас». Моим ровесникам не надо объяснять, что это было, а молодежь все равно не поймет. По сравнению с ним ажиотаж вокруг несостоявшегося в Петербурге концерта Канье Уэста – полная ерунда. Мальчишки фильм смотрели по 5-6 раз. Наша компания тоже его сумела посмотреть на утренних сеансах за 30 коп. Делать нам было нечего, мы подходили заранее, еще до открытия кассы.
На фильм шли не только мальчишки, а абсолютно все. Мои родители и бабушка тоже захотели. А я воспользовался случаем сходить второй раз. Меня утром отправили за билетами, и я как раз купил 4 (предел, который давали в одни руки) на вечерний сеанс. На него стоили они по 50 коп. Неожиданно отцу стало плохо с сердцем, и мы не пошли. А я был отправлен продать билеты. Это был сеанс на 21.00, вокруг кинотеатра стояла толпа и спрашивала лишний билетик.
Ко мне подлетела молодая пара. Я сказал рубль (искренне имел в виду, что за два билета). Но молодой человек сунул мне два рубля. Спекулянты вокруг просили полтора за билет. Увидев у меня в руках еще два, их буквально вырвали у меня уже более солидная пара. Я получил еще два рубля. Родителям отдал государственную цену билетов. И стал обладателем чистой прибыли. Этот эпизод я вспоминал много позже, когда слышал приколку от моего научного руководителя кандидатской: «Социализм был построен на вине и на кине».
Пора оставить отмеченный ироничным стишком А.С. Пушкина городок на юге Ленобласти и двинуться по стране. Пройдусь по своим командировкам. 1979 г., Куйбышев (нынешняя Самара). Июнь месяц, жара. В Куйбышеве поселяют в заводском общежитии. Всю ночь открыто окно. Сон примерно между 4 и 5 утра прерывает какофония женских голосов. Засыпаю ненадолго, но утром у работяг спрашиваю, – что это было? А, это женщины встают к бочке за молоком. Его на рассвете привозят. А у них – дети. Не придешь до работы – дети без молока останутся.
В командировке делать мне было абсолютно нечего (моя функция заключалась в том, чтобы присматривать за проходящими практику на заводе имени какого-то Масленникова студентами ЛМИ). Студенты отметили мне командировку (у меня-то допуска на закрытые предприятия не было) и я несколько дней ходил на пляж. Поразила не Волга. Поразили магазины, где в мясных отделах (их можно было определить по оставшейся атрибутике: барельефах бычьих голов на стене, а также крюках, на которые когда-то подвешивали мясные туши) продавали какую-то невзрачную крупу и сухари. В Ленинграде даже по вечерам хоть какое-то облепляющее тонким слоем кости завалящее мясо купить было, как правило, можно.
На этом удивительное не закончилось. С пляжа двинул поесть. Вижу, рядом пельменная. Захожу. Сразу в нос бросился какой-то тошнотворный запах. Беру тарелку пельменей. Начинаю есть и в языке застревает рыбная кость. Пельмени были начинены не мясом, а какими-то рыбными отходами. Бросаю вонючее блюдо несъеденным и иду в общагу, где меня ждала захваченная из Ленинграда полукопченая колбаса.
Более чем килограмм этой колбасы ушел за два дня, так как, естественно, приобщал к ней двух соседей по комнате. Когда они ее увидели, то первое, о чем спросили с нескрываемой завистью: «И это у вас в магазинах продается?». Один из соседей (парень из какого-то районного городка) никогда в жизни такого не пробовал; другой – один раз, на свадьбе старшей сестры. В Ленинграде полукопченая колбаса была полудефицитом: изредка можно было нарваться на нее, но, само собой, она мгновенно разбиралась. Я по утрам угощал соседей цейлонским чаем (тоже для них была диковина), и они двигали на работу ковать щит Родины.
Я же, отоспавшись после такого завтрака, однажды решил заглянуть в местный ресторан. Кое-какие мясные блюда там были. И даже пиво нашлось. За соседним столиком расположилась молодежная компания. Их очень заинтересовали мои джинсы. Были они не фирменными (какие-нибудь Lee на черном рынке по цене равнялись средней зарплате), а индийские – Miltons. В Ленинграде, как и полукопченая колбаса, тоже полудефицит. В городе имени товарища Куйбышева, скорее всего, полный дефицит.
Следующий год был олимпийский, 1980. Выпала такая же командировка во Владимир. В нем – и в Суздале – было что посмотреть. Что касается еды, то я думал, что хуже куйбышевских пельменей ничего на свете нет. Я ошибался. В местной столовой мне предложили макароны цвета сухого асфальта. Но дело было не в цвете. Его бы я как-нибудь пережил. Сварены они были не иначе как на машинном масле. Я взял эти макароны в рот, проглотил и почувствовал приступ тошноты. Выскочил из столовой и вернулся в задрипанную гостиницу на окраине, где меня разместили.
В ней проживали какие-то грузины, которые в холле дружно болели за тбилисское «Динамо» против «Спартака». Я как коренной житель города на Неве с удовольствием к ним присоединился. За это они мне сказали (после моего рассказа о макаронах) о чуде, которое имеет место в центральной гостинице «Владимир». Этим чудом был шведский стол. В тот олимпийский год ждали множество интуристов, но они не приехали из-за бойкота олимпиады. А продукты для этого стола были заготовлены. Конечно, будь интуристы, советских граждан к этому столу и близко бы не допустили. А тут платишь рубль – ешь, что хочешь! Даже для меня некоторые продукты были в диковинку. Так наслаждался я три дня, а потом надо было ехать в Москву.
Я зашел последний раз приобщиться к буржуазному обжорству и пришел на вокзал впритык. Вижу, вся платформа запружена народом с большими сумками и рюкзаками. Вспомнил, что сегодня пятница. Вечером народ рвал за продуктами в столицу. Подошла электричка и начался штурм. «Последний пароход из Одессы» отдыхает. Некоторых знакомых и родственников первые из числа прорвавшихся втягивали через до упора открытые окна. Я едва сумел втиснуться в тамбур. Не хотел бы я ехать обратным рейсом (тем, что в загадке колбасой пахнул).
Как ленинградец я особо ощутил свой обусловленный дефицитом привилегированный статус в аспирантуре (1981-1984 гг.). К несчастью, на кафедре политэкономии для гуманитарных факультетов ЛГУ, где я оказался, почти не было аспирантов из местных. Аспирантки же из Руси великой приезжали с двумя целями. Главной и второстепенной. Последней была кандидатская диссертация. Первой – выйти замуж за ленинградца. Как носитель дворянского титула (ленинградской прописки) я старался как можно реже попадаться им на глаза. Квадратные метры были самым большим дефицитом в стране. Моя маман была рада, что я – в аспирантуре, но очень боялась, что появится законная претендентка на них. Я ее не расстроил, поскольку сам ценил квадратные метры и свободу гораздо выше любых претенденток.
А силу притяжения ленинградца можно было понять из небольшого эпизода. Однажды я встретил в Публичке аспиранта первого курса, который никак не мог сориентироваться в библиотеке. Я взял над ним временное шефство и повел в столовую. Она была как-то связана с рестораном «Метрополь», располагавшимся в соседнем здании. И явно выделялась в лучшую сторону. Мы пришли к началу обеденных часов и среди закусок еще был пользовавшийся большим спросом заливной отварной язык с яйцом. Провинциальный аспирант испытал, наверное, те же чувства, что и я при виде шведского стола во Владимире. «У нас этого и в ресторанах нет!». И, уплетая обед, время от времени произносил: «И это все в столовой!».
Закончилась аспирантура, начался Горбачев и вскоре талоны (см. глоссарий в части I). Там я объяснил, почему продовольственные карточки назвали талонами. Впрочем, по этим карточкам-талонам страна жила с 70-х гг. Это жители Москвы и Ленинграда их не знали. Но тут и до них дошло. Первыми появились талоны на сахар. В период борьбы Горбачева с алкоголем особо ценились талоны на водку, а сама водка стала жидкой валютой. Сестра моей бабушки, само собой, не пила, но регулярно выкупала водку и портвейн. Разбирая квартиру после ее смерти (1999 г.), я обнаружил целый склад неиспользованного алкоголя. На радость местным бомжам.
1991 г. ознаменовался крахом коммунизма, СССР и снабжения. Правда, появлялись так называемые кооперативные магазины. Они торговали по рыночным ценам. Перед новым, 1992 г. у нас набрались неиспользованные талоны. Получить талоны было сравнительно легко, а вот отоваривать их все тяжелее. А я почему-то был жутко занят в уходящие дни 1991 г. 31 декабря. Прихожу ближе к вечеру домой, а маман вспоминает об этих талонах. Я беру их в тщетной надежде хоть какие-то отоварить. Но все ждали освобождения цен и продукты не завозили. Я потерся около магазина в толпе таких же несчастных, и тут какой-то мужичонка предлагает елку. У нас ее тоже не было. Я захожу за угол магазина и вижу такую очень стройную елочку метра полтора высотой. Отдаю деньги и двигаю домой. Под светом фонаря вижу, что это – голубая ель. Видимо, где-то в парке спилил.
Вот так с голубой елью и не использованными талонами мы встретили наступление рыночной экономики. Дефицит примерно за год отошел в область воспоминаний. Пошла гуманитарка из США и ее тоже ушлые люди продавали на рынках. Жить стало скучно и просто: отдаешь деньги – берешь товар. И выбор все разнообразнее становился.
Однако мой рассказ о стране Дефицита был бы неполон, если бы забыл о том, что и в ней рынок мог найти себе скромное место. Сколько его не задавливали статьями УК РСФСР, он оставался жив. И тот, кто хотел, тот мог многое купить, а тот, кто рисковал, мог многое продать. Поэтому впереди рассказ о теневой экономике в экономике дефицита.
Андрей Заостровцев
